Желько Максимович – АИ, Берия 2 (страница 3)

Берия докладывал о Германии. Говорил спокойно, ровно, как на лекции в Политехническом. Цифры. Аргументы. Процент недовольных. Стоимость оккупации. И вдруг — посреди его доклада — Хрущёв перебил:

— Товарищ Берия, а не слишком ли вы увлеклись немецким вопросом?

Это был не вопрос. Это был сигнал. Берия понял это мгновенно — и понял, что сигнал подан не ему. Сигнал подан остальным: «Начинаем».

Он тогда ничего не ответил. Продолжил доклад. Но, вернувшись в кабинет, вызвал начальника Девятого управления и сказал три слова: «Приведите в готовность». Это было 25 июня, 16:00.

Прошло тридцать шесть часов. Сорок три минуты сверх того.

Он ждал.

10. Папироса

Он закурил папиросу «Герцеговина Флор» — табак, который курил Хозяин и который теперь курили все члены Президиума, не потому что нравился, а потому что так было принято. Синий дым поднялся к потолку, подсвеченный зелёным абажуром.

Он думал о том, что будет через пятьдесят лет.

Странное свойство ума: в минуты наивысшего напряжения он не фокусировался на сиюминутном — он раздвигал горизонт до предела. Может быть, это было защитной реакцией. Может быть, профессиональной деформацией архитектора: он не умел думать о кирпичах, он думал о здании.

2003 год. Через полвека. Здесь, в этих стенах — или в их руинах, или в их обновлённом великолепии, — будут сидеть другие люди. Они не будут знать, что 27 июня 1953 года история повернула. Или не повернула. Они будут жить в мире, которого ещё нет. В мире, где Евразийский пан-регион существует — или не существует. Где русский, украинец, казах, грузин называют себя гражданами Союза — или воюют друг с другом. Где атомные реакторы дают свет в каждый дом — или лежат заброшенными, потому что плановая экономика не справилась с технологическим переходом.

Он, Берия, видел этот мир — будущий мир — с той же ясностью, с какой когда-то видел на ватмане разрезы ещё не построенных зданий. И эта ясность была для него реальнее, чем тишина телефона, чем запах одеколона, чем синий дым папиросы.

Если он выиграет — будущее будет его.

Если проиграет — будущего не будет вовсе. По крайней мере, для него.

Где-то в подкорке пульсировала мысль: а что, если они всё-таки успеют? Что, если через час в кабинет войдут — не его люди, а люди Жукова, — и скажут: «Лаврентий Павлович, прошу проследовать»? И это будет конец.

Он знал: в такой игре не бывает второго места. Или ты — Хозяин. Или тебя — в подвал.

Но странным образом страх исчез. Исчез ещё в марте, когда он стоял над мёртвым Сталиным и смотрел на тёмную лужицу, расползавшуюся по паркету. Тогда он понял: даже Хозяин — всего лишь тело. Тело мочится. Тело смердит. Тело гниёт. Бессмертен только план. Только конструкция. Только архитектура.

Он, Лаврентий Павлович Берия, был архитектором. И он построил пятый этаж.

Оставалось узнать, выдержит ли он первый настоящий удар.

11. Рассвет

За окном занимался рассвет. Жёлтый, пыльный, московский. Солнце поднималось над Москвой-рекой, и лучи его падали на зубцы Кремлёвской стены. В городе ещё спали: дворники ещё не вышли с мётлами, трамваи ещё не звенели, очереди у магазинов ещё не выстроились в привычный серый хвост. Миллионы людей — инженеры, рабочие, колхозники, учителя, зэки, надзиратели, стукачи и просто обыватели — ещё не знали, что сегодня что-то решится. И что от этого что-то зависит их жизнь на десятилетия вперёд.

Он посмотрел на часы. 04:51. Он докурил папиросу и затушил её в бронзовой пепельнице — подарок от Серго, какая-то абхазская чеканка, виноградная лоза и башня на скале.

Он открыл верхний ящик стола. Там лежал браунинг — именной, с гравировкой «За заслуги перед Родиной». Он взял его в руку, взвесил. Холодная сталь. Семь патронов в обойме.

Он положил браунинг обратно.

Не потому, что испугался. И не потому, что надеялся на чудо. А потому что понял: архитектор не стреляет. Архитектор строит.

Он закрыл ящик. Запер сейф. Встал из-за стола и подошёл к окну.

Рассвет разгорался. В лучах солнца Кремль казался не жёлтым, а золотым. Где-то далеко, за Москвой, за лесами, за Уралом, в секретных городах — Арзамас-16, Челябинск-40, Семипалатинск-21 — его учёные продолжали работу. Курчатов, Сахаров, Харитон, Зельдович — они не знали, что их куратор, возможно, уже арестован. Они просто работали. В этом была сила его системы: она работала сама, как атомный реактор — раз запущенная, она шла на само разогреве.

И тогда он понял: даже если его — уберут. Даже если его — в подвал. Даже если его — расстреляют. План «Эвклид» останется. Реактор не остановится. Пятый этаж не рухнет. Потому что он построил не просто сеть людей — он построил идею. А идею, в отличие от человека, нельзя арестовать.

Он улыбнулся — впервые за трое суток. Улыбка у него была странная: тонкие губы раздвигались, открывая мелкие зубы, и лицо становилось похожим на морду хорька. Так говорили недруги. Но сейчас его никто не видел.

Он отошёл от окна, вернулся к столу и взял в руки лист бумаги — тот самый, с заголовком «О первоочередных мерах по переустройству Союза Советских Социалистических Республик». Под заголовком — пока пусто. Четырнадцать машинописных страниц лежали в сейфе. Но это был не окончательный вариант. Окончательный он напишет сегодня. Или завтра. Или никогда.

Он обмакнул перо в чернильницу и вывел первую строку:

«Исходя из необходимости коренного переустройства основ советской государственности, принимая во внимание изменившуюся геополитическую обстановку и накопленный негативный опыт предшествующего периода...»

Рука дрогнула. Он отложил перо.

Перо подождёт. Сначала — дождаться седьмого утра.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДЕНЬ

12. Танки

В 16:30 27 июня сотрудники аппарата Совета Министров, выглянув в окна, увидели танки.

Танки шли через Крымский мост — колонна «тридцатьчетвёрок», хотя война кончилась восемь лет назад, в Москву входили именно они. Лёгкие, быстрые, с характерным наклоном лобовой брони. Их гусеницы лязгали по брусчатке Садового кольца, и звук этот разносился по всей Москве.

Кто их привёл? Приказ был подписан Булганиным — министром обороны. Но Булганин никогда ничего не подписывал без оглядки на Маленкова. А Маленков — без оглядки на Хрущёва. Круг замкнулся.

Берия узнал о танках в 16:42. Ему доложил полковник Саркисов — начальник личной охраны, один из немногих, кто остался на связи.

— Лаврентий Павлович, — голос Саркисова был спокоен, но это было спокойствие человека, который уже всё решил. — К Кремлю движется колонна. Сорок машин. Кантемировская дивизия.

Берия молчал. Кантемировская — это не просто дивизия. Это та самая дивизия, которую Жуков поднял ещё при Хозяине, когда надо было брать власть. Жуков. Значит, маршал выбрал сторону. Пятый этаж не сработал — или сработал против.

— Кто командует? — спросил Берия, и голос его не дрогнул.

— Генерал Москаленко. Ордер на арест подписан Президиумом.

— Все?

— Все. Маленков, Хрущёв, Молотов, Ворошилов, Каганович, Булганин, Микоян.

Полный набор. Даже Микоян — старый друг, с которым они когда-то делили кавказские застолья. Даже он.

Берия положил трубку. Посмотрел на браунинг в верхнем ящике. Не взял.

Архитектор не стреляет.

13. Арест

Они вошли в кабинет в 16:57. Москаленко — высокий, грузный, с лицом человека, который выполняет неприятную, но неизбежную работу. За ним — два офицера, молодые, с автоматами наизготовку. Затем — группа генералов, человек шесть.

Берия стоял у стола. Он не сел, когда они вошли, — и это было единственное, что он себе позволил. Молча смотрел на Москаленко, и Москаленко, старый фронтовик, отчего-то опустил глаза.

— Лаврентий Павлович, — сказал Москаленко. — Мне поручено...

— Знаю, — перебил Берия. — Ордер.

Он произнёс это слово так буднично, как если бы речь шла о расписании поездов. Москаленко замешкался, и Берия добавил:

— Я сам пойду. Не надо наручников.

И пошёл. Без пенсне — оно осталось лежать на столе. Без папирос — они остались в портсигаре. Без браунинга — он остался в ящике.

Он вышел в коридор, и генералы расступились.

В этот момент Берия понял: конец. Но странным образом это не было поражением. Это было проверкой расчётов. Он построил систему. Он просчитал нагрузки. Он знал, где точка опоры. Точка опоры выдержала — и выдержит без него. Значит, он построил, верно.

Его вывели во внутренний двор. Танки уже стояли по периметру Кремля — жерла орудий смотрели на жёлтые стены. Он сел в машину. Рядом — Москаленко, на заднем сиденье, прижимаясь плечом к его плечу — то ли для конвоя, то ли для того, чтобы Берия не выпрыгнул на ходу, хотя он и не собирался.

Машина тронулась.

14. Эпилог: Москва, 27 июня 1953 года, 17:10

Московский вечер. Солнце клонится к закату — золотой шар над Воробьёвыми горами.

Водитель включил радио. Передавали симфоническую музыку — Глиэр, «Медный всадник». Музыка лилась из динамика, густая, торжественная, трагическая, и Берия, слушая её, думал: как странно, что самое важное утро твоей жизни заканчивается симфонией о памятнике.

Машина свернула на Арбат. В переулке старуха торговала семечками. Она подняла голову, увидела кортеж — чёрные ЗИМы, охрану, — и перекрестилась. О чём она молилась, неизвестно. Может быть, о спасении души человека, которого везли в неизвестность. Может быть, о том, чтобы этот человек никогда больше не вернулся.