Желько Максимович – АИ, Берия 2 (страница 2)

Вторая аксиома: национальная. Никаких «старших братьев». Республики получают реальную автономию. Национальные кадры — на национальные должности. Русский язык остаётся языком межнационального общения, но не языком имперского принуждения. Украинец должен чувствовать себя украинцем в украинском правительстве — и одновременно гражданином Союза. Коренизация кадров, которую начали в двадцатых и свернули в тридцатых, будет возобновлена — но теперь без перегибов, без «украинизации насильно», без «казахизации» русских школ. Это тонкая работа, ювелирная. Он знал: национальный вопрос — мина замедленного действия. Если не разминировать сейчас, рванёт через поколение.

Третья аксиома: германская. Единая, нейтральная, демилитаризованная Германия. Он был готов отдать ГДР — да, отдать. Никто в Президиуме не осмелился бы сказать это вслух, но он осмеливался. Восстание в Берлине 17 июня показало: восточные немцы не хотят социализма. Они хотят масла, а не пушек. Если он предложит Западу сделку — единая нейтральная Германия в обмен на признание границ социалистического лагеря, — Запад согласится. Да, это потеря буферной зоны. Но буферная зона, которая бунтует, — не буфер, а фитиль.

Четвёртая аксиома: отказ от конфронтации. Переговоры с американцами не с позиции слабости, а с позиции силы. Атомная бомба дала ему право говорить на равных. Водородная — тем более. Холодная война стоила Союзу 20% бюджета ежегодно. Эти деньги должны пойти на жильё, дороги, больницы, школы. Народ не может вечно затягивать пояса.

Пятая аксиома: технологический рывок. Атомный проект уже дал бомбу — первую советскую, РДС-1, испытанную 29 августа сорок девятого, а теперь и водородную, РДС-6с, которую Сахаров с Курчатовым подготовили к августу пятьдесят третьего. Теперь атомный проект даст реакторы. Он, Берия, курировал атомную программу с сорок пятого — со дня, когда Сталин вызвал его и сказал: «Товарищ Берия, американцы взорвали Хиросиму. У нас ничего нет». Тогда он ответил: «Будет, товарищ Сталин». И через четыре года — было.

Теперь он понимал: следующий технологический уклад будет не военным, а энергетическим. Атомные электростанции — дешёвое электричество, которое зальёт страну светом. Электричество — это заводы. Заводы — это независимость. Кто контролирует энергию — контролирует пан-регион.

5. Пятый этаж

Было в этом что-то почти мистическое, думал он. Кремль — четырёхэтажное здание. Сенатский дворец, жёлтое каре с внутренним двором, где когда-то гуляла Екатерина. Власть в Кремле распределялась по этажам, и это знали все посвящённые.

Первый этаж — технический персонал, охрана, гаражи. Второй этаж — аппарат Совета Министров, секретариаты, канцелярии. Третий — кабинеты министров, членов Президиума, здесь вершилась повседневная политика. Четвёртый — кабинет Сталина, кабинет Маленкова (теперь), зал заседаний Президиума, «ореховая комната» для узких совещаний. Четвёртый этаж был вершиной советского Олимпа — так считалось.

Но Берия знал: есть и пятый этаж. Невидимый. Не отмеченный на планах. Пятый этаж — это структуры, которые контролировали структуры. Люди, которые контролировали людей. Пятый этаж — это сеть, раскинутая им за двадцать лет работы в органах. Начальники управлений МВД во всех республиках, командующие внутренними войсками, резиденты внешней разведки, директора «шарашек» — секретных КБ, где зэки-учёные проектировали самолёты, ракеты, подводные лодки. Пятый этаж не проводил совещаний и не публиковал протоколов. Он просто работал. Как нервная система организма — невидимая, но без неё организм мёртв.

В эту ночь он ждал: сработает ли пятый этаж? Люди из Девятого управления должны были нейтрализовать ключевых военных — тех, кого Жуков мог бросить на Кремль. Люди в МВД должны были перекрыть связь между заговорщиками. Люди в разведке должны были перехватывать сигналы из резидентур — на случай, если Маленков попытается обратиться к американцам за поддержкой (Берия не исключал и этого: Георгий Максимилианович был слаб, а слабые обращаются к сильным).

Пятый этаж молчал.

Это могло означать две вещи. Либо всё идёт по плану — настолько гладко, что не требуется докладов. Либо пятый этаж рухнул — и он, Берия, сидит в кремлёвском кабинете, как в ловушке, не зная, что люди, которым он платил и верил, уже перешли на другую сторону.

Он не боялся смерти. Он слишком часто видел её — близко, лицом к лицу. Смерть была для него инструментом, как рейсшина или логарифмическая линейка. Но его бесила мысль о том, что план может провалиться не из-за ошибки в расчётах, а из-за человеческой слабости. Кто-то дрогнул. Кто-то испугался. Кто-то пересчитал шансы и решил, что поставить на Маленкова — выгоднее.

Этого он простить не мог.

6. Видение: Мерхеули, 1907

Внезапно — так, бывало, в минуты крайнего утомления — стены кабинета растворились, и он увидел другое.

Мерхеули. Село в Абхазии, зажатое между горами и морем. Лето 1907 года. Ему восемь лет. Он сидит на пороге дома — не дома, сакли, мазанки с земляным полом, — и смотрит, как мать развешивает бельё. Марта Джакели, мегрелка из обедневшего княжеского рода Дадиани — но какое княжество, если в доме последняя курица и та не несётся? Она поёт по-мегрельски — низким, грудным голосом. Песня про море, про рыбака, который не вернулся. Он не понимает слов — мегрельский он забыл потом, вытеснил русским, языком власти, — но помнит мелодию. Она вплетается в запах моря, в жаркое марево над дорогой, в стрекот цикад.

Отец ушёл ещё затемно — в горы, на заработки. Павел Хухаевич Берия, крестьянин, который так и не поднялся выше крестьянина. Сыну он оставил только фамилию и предупреждение, сказанное однажды, когда Лаврентий пришёл из школы с подбитым глазом: «Не дерись. Ты маленький, ты проиграешь. Думай. Если подумаешь — ты уже победил».

Он запомнил. Он всегда думал.

Картинка растворилась.

7. Видение: Сухуми, 1915

Сухумское высшее начальное училище. Ему шестнадцать, он круглый отличник — не потому, что любил учиться, а потому что знал: только учёба вытащит его из этой дыры. Аттестат с отличием. Учителя говорят: «Езжай в Баку, там техническое училище, будешь инженером». И он едет — на последние деньги, собранные селом. Село потом будет гордиться: наш Лаврентий стал большим человеком. Село не будет знать, каким человеком он стал.

Баку встречает его нефтяным ветром и какофонией языков. Тюркский, армянский, русский, персидский — город говорит на всех языках империи и ни на одном из них не договаривается до конца. Здесь он впервые видит, как работает капитал: нефтяные вышки Нобелей, цистерны, шум моторов, деньги, текущие по трубам вместе с нефтью. И здесь же — нищета рабочих кварталов, где люди ютятся в землянках, а дети умирают от дизентерии.

Здесь он вступает в марксистский кружок. Не из идейных соображений — идейность придёт потом, когда он прочитает Ленина и поймёт, что это не утопия, а технология. Технология переустройства мира. Берия всегда был технологом. Марксизм для него — не вера, а сопромат. Рассчитать нагрузки, распределить усилия, найти точку опоры.

Он трясёт головой. Картинка гаснет. Стены кабинета возвращаются.

8. Хозяин

Он думает о Сталине. Не «товарищ Сталин» — Хозяин. Так они все называли его между собой, и слово это было точным. Хозяин не был отцом, не был вождём, не был учителем — вся эта пропагандистская мишура была для газет. Хозяин был хозяином. Он владел страной, как крестьянин владеет двором, — со всем, что во дворе: скотиной, птицей, батраками и членами семьи.

Берия работал с ним двадцать два года. Двадцать два года он изучал этого человека — его привычки, его страхи, его ритм. Сталин ложился в четыре утра и вставал в полдень. Сталин никогда не повышал голоса — он говорил тихо, с грузинским акцентом, и от этой тишины кровь стыла в жилах. Сталин не угрожал — он только смотрел, и ты понимал: ты уже мёртв, просто ещё не знаешь об этом.

И вот он умер. Просто взял и умер — 5 марта 1953 года, в 21:50, на ближней даче в Кунцево. Врачи не спасли. Охрана опоздала с докладом. Когда Берия приехал на дачу, Хозяин уже лежал на полу в луже собственной мочи, и Берия, глядя на это тело, некогда всесильное, а теперь жалкое, сказал фразу, которую потом повторяли как доказательство его цинизма: «Я же говорил: надо вовремя убирать». Он имел в виду врачей. Но все услышали другое.

Тело Хозяина ещё не остыло, а борьба уже началась. Трое — Маленков, Берия, Хрущёв — сидели в комнате рядом и делили власть, как делят наследство братья, ненавидящие друг друга. Маленков взял Совет Министров. Берия — МВД, объединённое с МГБ, всю силовую вертикаль. Хрущёв — Секретариат ЦК. Три центра силы. Три вектора.

Берия знал: такая конструкция неустойчива. Треножник стоит, только пока все три ноги на земле. Если одну ногу убрать — остальные упадут. Вопрос был лишь в том, кто упадёт первым.

9. Девятый круг

Он вспомнил заседание Президиума. Не вчерашнее — позавчерашнее. 25 июня. Жаркий день, открытые окна, влетает тополиный пух. Маленков сидит во главе стола — на месте Хозяина, и видно, что ему неуютно: кресло велико, стол велик, роль велика. Хрущёв по левую руку — лысый, круглый, потный, говорит быстро, много, сбивчиво. Молотов молчит, буравит Берию взглядом: они никогда не любили друг друга. Ворошилов клюёт носом. Каганович угодливо поддакивает — пока неясно кому. Булганин смотрит в окно.