Желько Максимович – АИ, Берия 2 (страница 4)

Берия не видел старухи. Он смотрел на город — на послевоенную Москву, которую отстраивали по его планам (да, он успел приложить руку и к градостроительству: курировал восстановление Сталинграда, утверждал генплан). Сталинские высотки ещё не все были достроены — только семь из восьми, — но уже возвышались над горизонтом, как каменные стражи. Он когда-то поддержал этот проект: высотки были архитектурным жестом, утверждением вертикали власти в камне. Теперь он смотрел на них из машины арестанта, и ирония этого зрелища его почти забавляла.

Он знал: через год его не станет. Через полгода — суд. Ещё через полгода — приговор. Он знал это так же точно, как знал сопротивление бетона на сжатие: 150 килограммов на квадратный сантиметр. Человеческая подлость — примерно столько же.

Но он знал и другое: его идеи — амнистия, национальная автономия, германское урегулирование, атомная энергетика — никуда не денутся. Хрущёв забудет, что это были идеи Берии. Он назовёт их «оттепелью», «реабилитацией», «мирным сосуществованием» — и будет прав. Это будут его идеи. Но они будут жить. И это — главное.

Потому что архитектор строит не для себя. Архитектор строит для тех, кто придёт после.

Машина въехала в ворота Лефортовской тюрьмы. Ворота закрылись. Тишина.

Стратегическая метка: 27 июня 1953 года, 17:10. Смещение фактора B. Перерасчёт: вероятность удержания Евразийского пан-региона — 68% (снижение на 3% из-за потери оператора). Программа работает в автоматическом режиме. Рекомендация: ожидание. Горизонт планирования: 50 лет. Обратный отсчёт запущен.

Глава II. ЗЕРКАЛО С ОБРАТНОЙ СТОРОНЫ

Стратегическая метка: 14 сентября 1967 года, 23:18. Особняк на Рублёвском шоссе. Уровень: 3-й этаж власти (докладная записка для 5-го). Горизонт: 20 лет. Пан-региональная конфигурация: стабильная, триполярная. Угроза: технологическое отставание. Вероятность удержания приоритета — 53%, тенденция снижающаяся.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗЕЛЕНОГРАД

1. Город на песке

Город стоял на песке.

Не на речном, не на морском — на ледниковом. Тысячи лет назад здесь прошёл ледник, оставив после себя песчаные холмы, сосновые боры и странное чувство, что земля под ногами ещё не улеглась окончательно, ещё дышит, ещё помнит тяжесть ушедшего льда.

Юлий Авраамович Завенягин любил это чувство. Оно напоминало ему, что всё временно. Даже лёд. Даже камень.

Он стоял у окна своего кабинета в корпусе «Б» Научного центра и смотрел, как над Зеленоградом разгорается сентябрьский закат. Город был молод — ему исполнилось всего девять лет с момента основания, — но уже обрёл ту особенную, слегка надменную осанку, какая бывает у места, знающего себе цену. Зеленоград не был похож на Москву — Москва теснилась, давилась, вгрызалась в себя переулками и пробками. Здесь всё было наоборот: простор, геометрия, свет. Широкие проспекты, названные не именами вождей, а словами, почти поэтическими: Центральный, Панфиловский, Сосновая аллея. Здания Научного центра — бетон, стекло, строгие линии, никаких колонн и портиков. Архитектура будущего, которое уже наступило для тех, кто умел его видеть.

Завенягин-младший умел. Ему было тридцать семь, и он возглавлял НИИ молекулярной электроники — один из шести институтов Научного центра, составлявших гордость и тайну советской микроэлектроники. НИИМЭ, завод «Микрон», две тысячи сотрудников, двадцать семь лабораторий, четыре опытных цеха с классом чистоты «десять» — десять пылинок на кубический фут, почти вакуум, почти стерильность операционной. Здесь уже делали интегральные схемы. Не первые в мире, но первые в Союзе. И они отставали.

Это отставание было невидимо для газет. Газеты писали о триумфах советской науки: спутник в пятьдесят седьмом, Гагарин в шестьдесят первом, водородная бомба, атомный ледокол, луноход на подходе. Газеты молчали о другом: о том, что американцы уже перешли от дискретных транзисторов к микросхемам средней интеграции, что Fairchild Semiconductor, Intel, Texas Instruments штампуют процессоры сотнями тысяч, что в Кремниевой долине инженер, поссорившись с начальством, не идёт под суд, а открывает новую компанию — и иногда выигрывает.

Завенягин знал: их отставание — два года. Пока два. Через пять лет будет пять. Через десять — десять. Он не знал термина «закон Мура» — Гордон Мур ещё только готовил свою знаменитую статью для журнала Electronics, она выйдет в апреле шестьдесят восьмого, — но он уже чувствовал этот закон нутром. Каждые восемнадцать месяцев число транзисторов на кристалле удваивалось. Это было не развитие — это был взрыв. И в эпицентре взрыва были не они.

Он отвернулся от окна, сел за стол и перечитал последний абзац своей записки. Записка называлась сухо, по-академически: «О перспективах развития твердотельной микроэлектроники в СССР на период 1967–1985 гг.» Но он знал, что пишет не академическую статью. Он пишет докладную, которая ляжет на стол Лаврентию Павловичу. И цена формулировок в этой докладной — не научная степень. Цена — судьба проекта.

2. Девять лет стройки

Откуда взялся Зеленоград? Он помнил это лучше многих. 1962 год. Ему тридцать два, он только что защитил кандидатскую по физике твёрдого тела в МГУ, и его вызвали в ЦК — не к Брежневу, не к Косыгину, а в тот самый кабинет на пятом этаже. В кабинет Берии.

— Мне нужна ваша голова, Юлий Авраамович, — сказал Берия тогда, без предисловий. Он сидел за столом, положив перед собой папку с грифом «Особая». Он постарел за девять лет после пятьдесят третьего — набрякли веки, углубились морщины, седина тронула виски, — но взгляд остался прежним: тяжёлым, оценивающим, ничего не упускающим. — Вы знаете, что такое интегральная схема?

Завенягин знал. Американцы Килби и Нойс сделали её в пятьдесят восьмом и пятьдесят девятом. Кремниевый кристалл, плоскостная технология, несколько транзисторов на одной подложке. Он объяснил. Берия слушал, не перебивая.

— Хорошо, — сказал Берия. — С этого дня вы — заместитель директора будущего Центра микроэлектроники. Вот постановление. — И протянул лист. Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 8 августа 1962 года № 831-353. «Об организации Центра микроэлектроники — Научного центра и комплекса НИИ и КБ в союзных республиках». Место: станция Крюково, тридцать семь километров от Москвы. Срок: немедленно.

— Города ещё нет, — добавил Берия, заметив его колебание. — Сначала построим заводы. Потом институты. Потом жильё. Потом всё остальное. Так строят атомные города, так построим и этот.

И построили. 1962 — НИИ микроприборов, завод «Компонент». 1963 — НИИ точной технологии, «Ангстрем». 1964 — НИИ молекулярной электроники, «Микрон». 1965 — Московский институт электронной техники, МИЭТ. Каждый год — новый институт, новый завод, новый микрорайон. Деньги текли рекой. Берия выбивал их из Госплана — Завенягин не знал как, но подозревал, что с помощью той же пятой вертикали, которая когда-то спасла его в пятьдесят третьем.

Теперь, в шестьдесят седьмом, Зеленоград производил микросхемы. Не передовые — копии американских, сделанные с задержкой в два года (разведка работала, но разведка приносила образцы, а не технологии). Но производил. И в этом была проблема.

3. Видение: Норильск, 1944

Завенягин-младший редко вспоминал отца. Точнее, запрещал себе вспоминать — потому что воспоминание было слишком тяжёлым.

Но иногда — в минуты усталости, как сейчас, — память прорывала запрет. И он видел отца. Вернее — слышал.

Ноябрь 1944 года. Норильск. Ему четырнадцать. Они сидят в бараке — не в квартире, а именно в бараке, потому что отец считал: директор должен жить там же, где рабочие. За окном минус сорок, пурга, полярная ночь. Отец, Авраамий Павлович Завенягин, только что вернулся с комбината — уставший, с красными от недосыпа глазами, — но не лёг спать, а подсел к сыну и сказал:

— Ты знаешь, что здесь самое главное?

Юлий пожал плечами. Он знал: никель. Завод давал никель для танковой брони.

— Не никель, — сказал отец. — Самое главное — что этот город стоит на вечной мерзлоте. Если мы ошибёмся с фундаментом хоть на сантиметр — мерзлота растает, и город уйдёт под землю. Всё, что мы строим, — на грани. Всегда на грани. Запомни это.

И он запомнил.

Потом, в пятьдесят третьем, отца не стало — врачи сказали: сердце, но все знали: сердце остановилось, когда арестовали Берию. Авраамий Павлович был его заместителем по атомному проекту. Он не пережил падения Хозяина — не физически, нет, он умер в декабре пятьдесят шестого, — но он угас, потеряв точку опоры. Пятый этаж рухнул на четвёртый, а четвёртый — на третий.

И теперь Юлий стоял на том же фундаменте. И чувствовал: мерзлота под ногами теплеет.

4. Горизонтальные связи

Берия принял его в 21:00.

Особняк на Рублёвском шоссе был невелик — по кремлёвским меркам, почти скромен. Два этажа, сосны до неба, охрана по периметру. Никакой роскоши, кроме одной: тишина. Тишина была здесь такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом.

Кабинет — на втором этаже. Те же зелёные абажуры, та же карта на стене, те же книжные шкафы. И тот же запах — одеколон «Кремль», табак «Герцеговина Флор». Завенягин почувствовал его, войдя, и на мгновение перенёсся на четырнадцать лет назад: мальчишка, сын замнаркома, провожает отца на совещание к Берии и впервые видит человека, про которого говорят шёпотом.