Жауме Кабре – Книга Фейшеса (страница 6)
С тех пор как Энрик Турмеда отправил Аделу учиться в школу на полный пансион, Жулиа и Мерсе Ригау перестали с ним разговаривать. Из обыкновенного чужака, косвенно виновного в смерти Франсины, он стал непорядочным человеком, безответственным отцом, недостойным семьи Ригау. Раньше они терпели его присутствие из уважения к Франсеску и из-за деточки. Однако теперь и слышать о нем не хотели. С особенным пылом открещивалась от него сеньорита Мерсе Ригау, ибо ее верная подруга Мадрона – тоже, можно сказать, вдова – нашептывала ей на ушко, что вдовец должен уметь исполнять свой долг, а не бесстыдно увиливать от него, бедная малышка, всего семи лет от роду и уже вдали от родных.
Для самого же Энрика это решило все проблемы. Дочь он пристроил туда, где она получит приличное образование, и больше не чувствовал себя при ней неловко. По воскресеньям Турмеда ее навещал и водил на прогулку, а в остальные дни недели был совершенно свободен. Монсеррат он оставил у себя и задался вопросом, чего еще можно желать в этой жизни. Горестное воспоминание о Франсине терялось в тумане прожитых лет, и Энрику казалось, что быстротечная молодость проходит. Тогда он нанял Солера, сообразительного помощника, который был ему за кучера, за конюха и в некотором смысле за секретаря. Без малейшей необходимости. Мерсе Ригау тщательно изучила все обстоятельства дела и заключила, что ее полоумный зятек вконец потерял рассудок; ты только посмотри, Мадрона, зачем он нанял себе еще человека, как будто ему мало одной Монсеррат, строит из себя важную птицу, столько слуг, и все для него. Другое дело, если бы дом был большой, как, скажем, наш. А Мадрона проконсультировалась у отца Висенса, не сошел ли Энрик с ума, но священник предпочел остаться в стороне, так как с позиции здравого смысла, сеньора, в том, что вы мне говорите, я ничего предосудительного не вижу. Где он его откопал, недоумевал дядюшка Жулиа, поделился сомнениями с братом, но тот перевел разговор на другую тему, как делал всегда, когда кто-то зудел ему в ухо о прегрешениях Энрика.
Бревно в очаге весело пылало, и Энрик отодвинул его в уголок, чтобы оно горело помедленнее; сильно растапливать камин не хотелось, потому что мысли его лучше текли при виде тлеющих углей, чем у полыхающего огня. Время незаметно шло и покрывало морщинами кожу старших Ригау и Энрика Турмеды. Неприязнь Жулиа усиливалась при каждом незначительном событии, и Энрик все чаще и чаще проводил время за разговорами в Клубе или с какими угодно знакомыми, которые могли помочь ему забыть о немилосердном присутствии дядюшки на фабрике.
Бывали, однако, и такие времена, когда он избегал общества и запирался в четырех стенах дома, где присутствие Монсеррат сглаживало терпкий вкус одиночества, который делает его непереносимым. И вот однажды под вечер, когда в воздухе чувствовалось напряжение летней грозы, как только Монсеррат убрала со стола, он попросил ее не уходить, а остаться в столовой. Усадил в кресло напротив, отвел взгляд и начал: «Видишь ли, Монсеррат…» Женщина сидела неподвижно, сложив руки на коленях, глядя, как играют язычки пламени в очаге, не решаясь взглянуть на него, и думала, давай, давай, но молчала. Они оба затихли минут на пять или на десять, и в конце концов Энрик Турмеда в растерянности, никак не решаясь, проговорил низким прерывистым голосом: мне что-то нездоровится, пойду-ка я спать, спокойной ночи, Монсеррат. Она направилась в свою комнату на верхнем этаже, доброй ночи, теша себя тайной надеждой: и ей приходили подобные мысли, но не хватило бы духу. Положение было щекотливое, игра с огнем могла для нее кончиться плачевно; и все же она понимала, что молодому человеку такие вещи необходимы, что молодой мужчина так жить не может, и месяц за месяцем, год за годом терпеливо ждала. И сам Энрик тоже думал не раз, и не два, и не три, а сто раз задавался вопросом, а не решиться ли на это. Оставшись один, он внезапно разозлился и вне себя решил: или сейчас, или никогда – по всему видно, она не против. Турмеда тихо поднялся по темной лестнице к слабому свету, струившемуся из комнаты на третьем этаже. За полуоткрытой дверью виднелась масляная лампа на ночном столике и полуобнаженная Монсеррат. Не успел он подумать, почему дверь не заперта, как оказался на пороге. Монсеррат, уже без юбок, была плотно обхвачена широким корсетом телесного цвета. «Будь что будет», – решил Энрик Турмеда. Он расстегнул и сбросил брюки. Все долгие месяцы разумного воздержания скользнули по его телу, как старая, ненужная кожа, и были скинуты на пол. Монсеррат расшнуровала туго стянувший ее пояс, и при виде этого буйства плоти на Турмеду накатила волна неукротимого желания. Он ощущал, как член твердеет, и не мог отвести глаз. Скрываясь в полутемном коридоре, мужчина наблюдал за колыханием телес. Монсеррат присела на постель так, что взору Энрика открывалась пышная грудь. Рука Турмеды сжала разгоряченный член. Почти в исступлении он сорвал с себя сорочку. Монсеррат услышала шорох и стала озираться, делая вид, что испугана.
– Кто там? Кто это? – спросила она, вглядываясь в сумерки коридора.
И слегка вскрикнула для приличия, угадывая там Энрика Турмеду – смехотворного, путающегося в наспех сброшенной одежде, распаленного желанием. Не скрывая наготы, задыхаясь, она с силой захлопнула дверь; тысячи картин одновременно представлялись ей. В дверь заколотили.
– Открой, Монсеррат! Открой, тебе говорят!
Внезапно очутившийся во тьме Энрик не мог вынести подобного унижения. В припадке гнева, не в состоянии осознать, в каком он виде, раздетый догола мужчина бил кулаками по дубовой двери, бесстыдно обнажив готовое выстрелить орудие похоти и мести. Монсеррат дрожала всем телом, горя желанием и не смея двинуться с места. И для нее не бесследно прошли долгие месяцы сомнений и надежд. Ей думалось, что жизнь непростая штука, а стукотня, наверное, разбудила уже полгорода. Пора было с этим покончить: она распахнула дверь и дрожащим голосом задала бессмысленный вопрос:
– Чего изволите?
Энрик шагнул раз-два, ухватился за полные груди и навалился на нее всем телом – отчасти для того, чтобы себя обезопасить, отчасти потому, что ей того хотелось. Монсеррат нащупала член и сжала его обеими руками.
– Я не хочу забеременеть, сеньор Турмеда.
Дальнейших объяснений не понадобилось: после бесконечного ожидания плоть взяла свое. Они упали на пол, радуясь прохладе каменных плит; соитие было яростным, слышалось только порывистое дыхание. Монсеррат, чрезвычайно обеспокоенная вопросом предохранения, вела непрестанное наблюдение за детородным органом, в мыслях о котором провела столько бессонных ночей, а посему не выпускала его из рук и со слезами ласкала. Они утолили свой голод в тишине, не глядя друг другу в глаза, свершили таинство, которого оба, чего уж говорить, так долго жаждали; и в четверть первого она выпроводила его из своей спальни, не говоря ни слова. Ни он, ни она не заметили, что за все это время ни разу не поцеловались. Бессонной ночью, лежа в постели, Монсеррат думала о том, что многое теперь изменилось и нужно действовать поосторожнее, потому что лучше всего сделать так, чтобы все оставалось по-прежнему.
С той ночи его волнение утихло: канат был разрублен, их больше не кидало из стороны в сторону, и втайне от всех, за закрытыми дверями, оба могли дать напряжению выход и бесстыдно предаваться плотским утехам, утолять постоянную жажду. И вновь наступала полночь, и Монсеррат стояла обнаженная на ступенях ведущей к ней в комнату лестницы, а Энрик бросался на любовницу, требуя, чтобы та побаловала его, и Монсеррат ласкала набухший член или ерошила прилизанные, тщательно причесанные волосы, в порыве страсти их разлохмачивая. Никто и никогда в жизни не видел таким сеньора Турмеду, всегда щеголявшего аккуратным набриолиненным пробором. И Монсеррат стояла обнаженная на кухне, а Энрик подбирался к ней сзади, и Монсеррат стояла обнаженная в любом уголке дома, стирая из его памяти изветшалое воспоминание о Франсине, а он преследовал ее и был счастлив, что не мучается мыслью о лице Франсины, – счастлив своей тайной и тем, как ужаснулись бы все, если бы узнали. Долгий месяц он провел в упоении новой страсти, когда каждый день любовники открывали друг в друге что-то новое, но мало-помалу Энрику незаметно прискучило безудержное вожделение, с которым оба предавались влечению, не глядя в глаза, не целуясь и переговариваясь одними жестами. Тогда сеньор Турмеда стал грезить о новой, более высокой любви, которая даст ему возможность быть мечтательным и щедрым, не ограничиваясь влечениями плоти, и тут незаменимым помощником оказался Солер. Истинный знаток городских, областных и даже столичных развлечений, по ночам он часто направлял духовные искания своего хозяина в заведение «У Маньяны» у горного перевала Монкады, куда гнал коня галопом через тьму, за что Энрик был бесконечно благодарен молчаливому слуге, так хорошо знавшему свет. В первый же день он встретил там Тинетту, изящную даму с благородной осанкой, понял, что таких женщин на свете единицы, и стал ездить к ней каждую неделю, позволяя ей себя любить, строя воздушные замки, потому что эта красавица была способна заставить его заново родиться одним движением мизинца, проникновенным взглядом в полумраке. Тинетта, шептал он, я от тебя без ума, будь навеки моей, Тинетта, а она делала вид, что не расслышала, и нежно гладила его по голове, улыбалась и проводила пальчиком по взбудораженному телу Энрика, и отвечала, не говори глупостей, Жуан, а то раскаешься. И Энрик изумлялся ее хладнокровию, не в силах уяснить, что для нее эта беседа повторялась семь раз в неделю, а то и больше. Тинетта, гибкая, белокожая, легкое дыхание Тинетты. А Монсеррат помалкивала, потому что вылазки хозяина были не ее ума делом. И с удвоенной страстью отдавалась ему, когда наступал ее черед.