Жауме Кабре – Книга Фейшеса (страница 7)
Единственными отдушинами в уединении Энрика были поездки к Тинетте по четвергам и жаркие объятия Монсеррат. Ни в ком, кроме тестя, поддержки он не встречал. Турмеде было приятно доверие, которое этот человек оказывал ему; Энрик к этому привык и уже думал, что, если жизнь пойдет своим чередом, он мало-помалу превратится в отличного преемника хозяина. Однако черствый дядюшка Жулиа и его сестра, с кислой миной присутствующая в отдалении, ясно давали ему понять, что эти мечтания никогда не сбудутся и останутся такими же воздушными замками, как и все остальные. Никогда, ни под каким видом дядюшка Жулиа не позволит чужаку себя обойти. Ни за что. В завещании тестя черным по белому значилась договоренность, которую братья вырабатывали долго и упорно: главная роль в руководстве фабрикой переходила к Жулиа, которому, как новому главе семьи, поручалось принятие всех важнейших решений. Кстати, уже со вчерашнего вечера, с тех пор как зловещая богиня Парка передала ему бразды правления, Жулиа Ригау принял еще одно решение, помимо производства шинельного сукна: заявить Энрику, что хватит работать вполсилы, ни за что и ни перед кем не отвечая, и пора подумать о будущем. Положение Турмеды было шатким. Оставшись один, он с легкостью признавался себе самому, что завидует дядюшке, его уверенности, с которой тот смотрел в будущее. Ах, Тинетта, любовь моя.
Хотя, с другой стороны, кто знает: если вынуть на свет божий филиппинские бумаги… Это, конечно, палка о двух концах, и притом сучковатая, но все же… Что бы ни случилось, в один прекрасный день все его желания исполнятся: он моложе дяди и, спеша жить, умеет ждать. Ему было жутковато думать, что на смертном одре дядюшка из чистой ненависти, при поддержке гадюки-сестры, может неожиданно изменить завещание и оставить его, Энрика, с носом. Он понимал, что сдерживало их неприязнь к нему только одно: существование Аделы. Огонь неслышно догорал в очаге, язычков пламени уже не было, полуночный город молчал. У очага Турмеда часто забывал обо всем на свете, садился в кресло и уносился мыслями вдаль: так он отдыхал, ведь не нужно было ни во что рядиться или скрывать злобу, – что ни говори, на себя самого у него пока что вполне хватало терпения.
6
Послышался гудок, и массивные железные ворота мануфактуры Ригау открылись. Через несколько минут из них уже лился поток мужчин и женщин: они болтали, громко спорили и, выйдя на ровное место, разбивались на группы, которые понемногу расходились – большинство по улицам, ведущим в центр. Солнце повернулось к фабрике спиной и уже позевывало. Вскоре на мануфактуре никто уже не кричал, и тишина поудобнее устраивалась в пустых цехах одновременно с сумерками. Пеп, ночной сторож, начинавший смену по гудку, заступал на работу. Он издалека кивнул привратнику Феррану – они друг друга недолюбливали и старались избегать – и направился в котельную, где была у него устроена штаб-квартира. Спустил с цепи Скелета, который, как только почуял его, уже принялся возбужденно бегать туда-сюда, дергая цепь: для пса наступал час свободы передвижений. В пятнадцать минут восьмого привратник закрывал ворота и шел к зданию конторы, где уборщицы, вооружившись тряпками, ветошью и смертной скукой, день за днем размазывали прилипшую грязь. Обычно он останавливался там на несколько минут и болтал с ними, пока ему не пора было идти домой, где-то в полвосьмого. Каждый день к восьми часам на фабрике не оставалось никого, кроме сторожа, его пса и боязни недоброй встречи. Привратник с женой жили в домике возле фабрики, но за пределами ее территории. Пеп часто жаловался, что, как только последний рабочий выходит из ворот, Ферран тут же отправляется восвояси, закрывает ворота и даже не прощается. И все фабричные корпуса, бесчисленные груды сукна, станки и документы остаются под его, Пепа, охраной. Все на них со Скелетом.
Захлопнулись железные ворота, сторож всегда отлично слышал этот звук, и начался первый из пяти обходов, которые он обязан был делать каждый божий вечер – он, а с ним Скелет, он, а за ним страх. Пеп никогда не признавался никому, даже жене, которая уже умерла, бедняжка, что, как только он оставался один, ему становилось очень страшно и, если бы не Скелет, он давно бы попросился на другую работу. Никаких происшествий, конечно, не ожидалось. Происшествий на мануфактуре Ригау не было никогда, но вся эта тишина и тьма встают комом в горле и, если ты их не проглотил, задевают больную струну страха.
В тот вечер, выйдя из ворот мануфактуры, Меркадер, как почти все мужчины, заглянул в таверну «У Чикоя» разведать, что да как. Он обычно закуривал трубку, дожидаясь, пока ему поднесут рюмочку, а потом продвигался к столу, за которым Тонет Кабот по прозвищу Нищета ораторствовал перед тремя или четырьмя слушателями. Меркадера привлекал этот человек: он умел выражать мысли словами и понятно объяснять их даже совсем незнакомым людям. Сам Меркадер тоже думал, но оставлял свои глупости при себе и пережевывал их часами, а после от них оставалась горечь во рту. Тогда он устало сплевывал, будь то хоть возле станка, хоть в четырех шагах от управляющего. К тому же Нищета имел особый дар: он выражал словами именно те вещи, которые думались и самому Меркадеру. За это Меркадер им восхищался и, наверное, был бы готов сделать что угодно, если это задумал Нищета. Он не ошибся: говорили они все о том же. О том, что всем осточертело. Сегодня он подсел поближе, не здороваясь, и с жадностью стал посасывать потемневшую трубку. Из-под вислых усов Нищета говорил, что приближается война, вполголоса, будто боялся привлечь внимание слишком многих, но с жаром, и к нему нельзя было не прислушаться.
– Мы оказались в том же положении, что и двенадцать лет назад.
– Я ничего не помню о том, что было двенадцать лет назад.
– В том-то и беда наша, друг Агусти. Ну ничего, я тебе напомню. – Он уселся поудобнее, отхлебнул из кувшина и начал заготовленную речь. – Правительство говорит о войне, армия ее организует. Отлично. А кому за все приходится платить? Рабочему классу, товарищи-братья. – Нищета повысил голос, и на него обратили внимание сидящие за соседними столиками, прервали разговоры и стали слушать речь. – Мы не можем позволить, чтобы на нас взвалили всю тяжесть войны. Вот смотри, ты, этот, как его, Агусти, – оратор гневно указал на собутыльника, – сколько сыновей промышленников, – тут он ткнул пальцем в сторону фабрики, – послали на войну? Ни единого человека. Есть люди, которые могут откупиться от воинской повинности, и всё тут, и не о чем больше толковать. Так было, есть и будет.
Тут привалившийся к стене человек, голос которого звучал обреченно и устало, потерянно пробормотал: ну и что ты будешь делать?
– Сплотимся, братья! – последовал окончательный вывод. – А то через три дня всех нас пошлют бить мавров, черт бы их побрал.
Спор разрастался. Одни были полностью согласны с тем, что сказал Нищета. Другие недоверчиво хмурились (этот тип хочет устроить бучу, знаем мы его), но слушали все. И для пущей ясности раздались два или три довода о том, что некоторые наши родственники или мы сами, здесь сидящие, на следующей неделе уже отчалим в Африку.
– Зачем они нам сдались, эти мавры? – спросил Меркадер, который до этого молчал и очень внимательно слушал. А Нищета ответил, уверяю тебя, они нам не нужны. И какой-то зевака заметил, это государственное дело, а люди хором откликнулись, не дело это, а чушь собачья. Нищета поднял палец и объявил, все это ложь. Меркадер умоляюще взглянул на Тонета, чтобы тот получше объяснил, что имеет в виду: сам он понять не мог, хотя думал об этом уже много дней.
– Товарищи, нас посылают на самое грязное дело.
Все притихли. Даже сам Чикой, хозяин таверны, стоявший за стойкой бара, с интересом следил за разговором, беспокойно поглядывая на дверь, не вломится ли полиция:
– И честь эта не наша, – вторил Меркадер, глядя ему прямо в глаза, и вот ведь всегда найдутся люди, которые не умеют слушать, потому что раздались голоса: шахты государственные и честь тоже государственная, и Нищета в ярости вскричал, шиш вам с маслом государственный! На этих шахтах наживаются четверо буржуев, которые хотят продолжать жиреть, как прежде: Комильяс, Гюэль[13] и их клика. И некоторые откликнулись, да-да, я слыхал, что об этих людях идут разговоры, и Нищета, не отступая ни на шаг, продолжал: ни правительство, ни король не заинтересованы в том, чтобы ссориться с этими буржуями; так вот, маркиз желает, чтобы охраняли его шахты, а они: мы пришлем вам солдат, сеньор маркиз. Ну как?
Меркадер задумчиво посасывал трубку, да-да, я так и думал, да, так я себе это и представлял, и что же нам делать, Тонет?
Тогда Тонет Нищета поведал им, необходимо протестовать, братья. Это касается каждого из нас, и наши голоса должны быть услышаны. А еще он объяснил им, что пора действовать, товарищи.