Жауме Кабре – Книга Фейшеса (страница 5)

– У нас на фабрике, – продолжал Турмеда, – есть один рабочий по имени Тонет, по прозвищу Нищета, и я, по правде сказать, не понимаю, как его до сих пор не уволили.

– И что же?

– А то, что, как только станет известно, что мы шьем обмундирование для призывников, он устроит там такую заваруху, что нам мало не покажется.

– Только что било десять, Мерсе.

– Как медленно течет время, – вздохнула почтенная дама.

И наклонила голову, вглядываясь в застывшее лицо брата, лежащего в гробу. Одна из женщин в черном предложила прочитать розарий за спасение души усопшего Франсеска. Все согласились и перешли к делу. Монотонные, вялые, унылые звуки молитвы позволили соблюсти приличия, перекрыв возмутительную перепалку в соседней комнате. Мерцали и потрескивали свечи.

– Вышвырнем Нищету на улицу. – Намеки несносного Турмеды больно задели Серру.

– Зря вы берете на работу кого попало, – огрызнулся Турмеда.

– Когда человеку нужна работа, он кроток, как ягненок, сеньор Турмеда. Вы это знаете лучше других. – В голосе Серры и в общем настрое разговора чувствовалось раздражение.

Какая язва этот Энрик, думал сеньор Ригау. Все усложняет, когда решение уже принято.

– Баста! – гневно взревел он. – Я сделаю так, как советует большинство: за работу, и не о чем больше говорить. И, подумав, добавил: – Не стоит пока никого увольнять. С какой стати им знать, куда пойдет сукно.

– Что ж они, тупые? – Энрик Турмеда заканчивал свое выступление в полной уверенности, что понятно объяснил свою точку зрения на случай, если вскоре случится беда, а беды не миновать. Ведь общий призыв уже начался (хотя официально об этом и не объявлено), и чуть ли не в каждой семье кого-нибудь да должны со дня на день отправить сражаться с маврами. – Беспорядков не миновать.

Дядюшка Ригау хлопнул по кофейному столику так, что задребезжали пустые чашечки, и объявил, что, если рабочие объединяются, можем объединиться и мы. У нас больше средств. Он с трудом поднялся, опираясь на трость, и дал заключительные распоряжения:

– Мадрона, милая, не лучше ли почитать Скорбные тайны?[10] – Сеньора Мадрона, которая вела розарий, ничего не имела против и начала вступительную молитву.

– Завтра, перед началом похорон, извещу их телеграммой о том, что мы согласны. Серра, Гавальда, будьте на фабрике с утра пораньше, и запускаем производство. А после похорон все на мануфактуру, работа не ждет, ясно?

И они молча зашагали по коридору, сперва осторожно заглянув в комнату, где лежал усопший, и беззвучно попрощавшись с бесформенными фигурами в черном, без остановки молившими скорбящую Богоматерь о спасении.

В одиннадцатом часу напротив дома Ригау не осталось ни одного экипажа. Сеньор Жулиа, новый хозяин, промаялся минут пятнадцать под бормотание молитв и отправился на боковую. За окнами, в темноте, холодало.

4

Ладони слегка подрагивали: никогда раньше Меркадер не держал в руках столько серебра. Он не знал, потратить ли все сразу или закопать поглубже в такой тайник, о котором никто, кроме него, и слыхом не слыхивал. В тот вечер он подольше просидел в таверне «У Чикоя» и заказал еще вина, но из глубины сознания какой-то голосок предупредил его, что трясти кошельком не стоит и что поблизости всегда могут оказаться болтуны и сплетники. Меркадер понимал, что с каждым шагом все глубже увязает в трясине и выбраться оттуда целым и невредимым становится все труднее.

Издалека он с завистью наблюдал, как за столом что-то обсуждают Нищета, Волк, Веревочка и какие-то их приятели: везет же тем, кому нечего скрывать. А у меня в поясе зашито сто дуро серебром, а в сердце опасная тайна, и мне приходится держать язык за зубами, грызть молчание и трубку, и можно разве что улыбнуться издалека Тонету по прозвищу Нищета, чтобы тот знал, что я, Меркадер, ткач первого разряда с мануфактуры Ригау, с ним заодно, даже если мы и не сидим вместе за столом и не пьем вино из одного графина.

Когда он вышел из таверны «У Чикоя», уже стемнело. Столкнувшись с Жауметом Ставнем, местным дурачком, он едва не вскрикнул от испуга и рассердился на себя самого, понимая, что спокойно жить ему теперь уже не придется. Потом остановился и вынул кисет:

– Вот тебе, Жаумет. Покури за мое здоровье.

Ставень жадно осклабился, протягивая сложенные лодочкой руки.

– Спасибо, Меркадер, – сказал он, когда увидел, что в этот раз ему отсыпали вдвое больше обычного.

Полоумный Ставень вошел в таверну, стреляя глазами, мол, посмотрим-ка, друзья-товарищи, кто будет так любезен и даст бумаги на самокрутку.

Меркадер по дороге домой улыбался, вспоминая, какой у него с утра был видок с этой бородищей. Перспектива того, что кто-нибудь из знакомых может его узнать, казалась ему хуже ареста. По крайней мере, так он думал. Наверное, потому, что даже не представлял себе, что с ним могло произойти. Домашним он решил ничего про деньги не говорить.

5

У Энрика Турмеды было любимое занятие: он забывал обо всем на свете, усаживался в кресло у очага и в одиночестве часами предавался раздумьям, лениво перебирая в голове бесконечные мысли. Свои навязчивые идеи Турмеда холил и лелеял, вскармливал и взращивал. Энрик жил в небольшом особнячке. Дом был свадебным подарком тестя, и больше всего Энрику нравилось в нем то, что он находился на почтительном расстоянии от фамильного гнезда Ригау. После свадьбы Энрик с женой обосновались в этом доме, но счастье бедной Франсины продлилось лишь два быстротечных года, за которые она едва успела привыкнуть к тому, что ее муж, невесть откуда взявшийся паренек из никому не известной семьи скромного происхождения, родом из Аранской долины[11], толковый и с хорошими связями, жаждет покорить полмира и уверен, что вторая половина уже у него в кармане. Отпущенного ей времени хватило, чтобы забеременеть, выносить и родить истошно вопящее дитя, которое с трудом пробило себе дорогу на свет Божий, разрывая материнское нутро. Так завершилось бренное существование бедной Франсины: она умерла от потери крови через два дня после родов, не успев прийти в себя, глядя потускневшим взором и почти не узнавая существо, ставшее причиной ее смерти. Тетушка Мерсе и сеньора Мадрона по совету повитухи взяли на себя практическую сторону вопроса и за несколько часов до смерти матери решили, что девочке нужно искать кормилицу. Они нашли Монсеррат, скорбевшую о смерти мужа и сына; грудь у нее готова была лопнуть от молока, а сердце просило забвения, и после смерти Франсины она согласилась переехать к ним. Смерть жены привела Энрика в отчаяние; он никогда не был так одинок. Почему-то ему казалось, что в ее смерти немного виноваты все вокруг. Чтя память Франсины, он решил воспитывать дочь самолично, не расставаться с ней, и не позволил родне забрать ее к себе в особняк Ригау вместе с кормилицей и всеми его воспоминаниями. Это решение окончательно испортило и без того сложные отношения Турмеды с семейством Ригау. Один только тесть, тоже переживший нечто подобное, когда его жена скончалась после рождения Франсины, понял, что творится в душе у Энрика, и безмолвно одобрил решение зятя. Без колебаний он взял молодого юриста к себе на фабрику и дал ему право голоса в совете директоров: именно это и составляло предел мечтаний Энрика. Всем он казался умелым пронырой, который во что бы то ни стало пытается пробиться наверх. Дядюшка Жулиа, который во всем, что касалось Турмеды, был на стороне Мерсе, презрительно кривился. А тесть, сам оставшийся безутешным вдовцом, понимал, какой путь предстоит пройти Энрику, и полностью его поддерживал.

В неуклонном исполнении родительского долга Энрику способствовала Монсеррат, которая из кормилицы сделалась няней и помощницей по хозяйству. Когда же Аделе исполнилось семь лет, Энрик понял, что совершенно не умеет поддерживать разговор с дочерью и видится с ней крайне редко, хотя ее присутствие и подчиняет их жизнь определенному ритму. Осознал Турмеда это внезапно, сидя как-то под вечер у очага. Адела чуждалась отца, глядела исподлобья, и сам он ничего о ней не знал, словно все усилия пропали втуне. Кое-что ему было-таки известно: без сомнения, дочь терпеть не могла ходить в гости в особняк Ригау – хорошее воспитание обязывало к еженедельному его посещению, – и, по всей видимости, легко ей было только с дедушкой Франсеском, хотя и дядюшка, и тетушка бросались ей навстречу – красавица наша, принцесса! – как хищные птицы. Энрик Турмеда всеми силами пытался чем-нибудь заинтересовать дикарку, но ничего не достиг. Маленькая Адела пряталась за спину Монсеррат и бродила по дому, словно носила за плечами свой особый мир. Энрик тревожился, понимая, что ребенок не может всю жизнь провести в четырех стенах. Втайне посоветовавшись с тестем, он, к вящему ужасу дядюшки Жулиа, тетушки Мерсе и сеньоры Мадроны, в дружеских беседах с которой Мерсе уже тогда изливала любое горе в жизни, поручил дальнейшее образование дочери монахиням-кармелиткам, чья школа, расположенная за городом, в окружении сада, заслужила солидную репутацию среди отягощенных потомством промышленников. Полный пансион. Все нужно делать блестяще или не делать совсем. Для достижения своих целей он вошел в попечительский совет и взял на себя расходы по обучению и содержанию двух других учениц, девочек из бедных семей. Монахини его боготворили: несчастный сеньор Турмеда, так рано овдовевший, несомненно казался им святым человеком, и они втихомолку баловали его дочь, незаметно окружая ее заботой. Энрик всегда признавал, сидя в одиночестве у очага, что, как ни крути, следует быть благодарным тестю за мудрые советы.