Жасмин Юрьева – Род, что старше короны. Книга первая. (страница 2)
Ничего лишнего.
Элиса проснулась раньше солнца. Не потому, что спешила, а потому, что так было заведено.
Дом ещё хранил ночную прохладу. В тишине слышалось только редкое потрескивание углей в очаге.
Она накинула шерстяную накидку и подошла к маленькому окну. Утренний свет едва начинал пробиваться между крышами.
Элиса открыла ставни и на мгновение остановилась, глядя на знакомую улицу.
Словно пыталась разглядеть за горизонтом что-то, чего не могла назвать.
Иногда ей казалось. Небо зовёт.
Но куда именно? Она не знала.
Дом защищал её.
Но никогда не удерживал.
Мать уже поднялась, когда Элиса вернулась в комнату. Она сидела за столом, аккуратно складывая ткань. Слишком аккуратно для обычного утра.
Ты рано, – сказала она, не поднимая глаз.
Не спалось, – ответила Элиса.
Это была правда, но не вся. Ночью ей снова снились каменные стены и высокий зал, наполненный светом, в котором она стояла одна, не зная, кто ждёт её за спиной. Сон приходил к ней не каждую ночь, но всегда одинаково.
Элиса стояла в огромном зале. Высокие своды терялись в полумраке, а узкие окна под потолком пропускали холодный серебристый свет. Пол под её ногами отражал этот свет, словно был отполирован веками.
Она знала. Это замок. Но не тот, что видела издалека в детстве. Этот был древнее. Стены казались живыми, как будто помнили каждое имя, произнесённое под ними.
В самом конце коридора начиналось возвышение. Три широкие ступени, вырезанные из тёмного камня. На них стоял трон.
Он не был вычурным. Высокая спинка, строгие линии, подлокотники в виде крыльев, сложенных вдоль сиденья. Камень был почти чёрным, но в его глубине мерцали серебристые прожилки. На ступенях трона лежала корона.
Не золотая. Тёмная, почти чёрная. Тонкая, с узором, похожим на переплетённые ветви. Она не блестела. Она будто ждала.
Элиса никогда не протягивала к ней руку.
Она просто смотрела.
Трон стоял пустым.
Над ним, занимая всю стену, висел гобелен.
Он колыхался, хотя в коридоре не было ветра.
На тёмно-синем поле, таком же глубоком, как вечернее небо, был вышит серебряный сокол с опущенными крыльями. Нити переливались мягким металлическим светом. Птица казалась слишком живой для ткани. Слишком внимательной. Сокол не просто смотрел.
Его тень падала вниз. Прямо на трон.
На самом краю гобелена, почти скрытый складкой ткани, был вышит маленький знак, едва заметный. Тонкая линия. Нарушение симметрии. Ошибка. Или знак принадлежности.
Во сне. Элиса поднимала руку и касалась ткани.
И в этот момент зал начинал наполняться звуком шагов.
Не громких. Не спешащих. Но приближающихся.
И раздавался голос.
Не громкий. Не мужской и не женский. Он звучал так, словно говорил сам зал, сам камень.
Имя забыто, но кровь помнит. Кровь не теряется. Она ждёт.
Элиса Никогда не видела лицо.
Она просыпалась до этого.
Каждый раз на рассвете. Сердце билось ровно, но в груди оставалось странное ощущение: будто она не вышла из сна, а лишь временно отступила от него.
И самое тревожное было. Не в троне и не в короне.
А в том, что Во сне она не чувствовала себя чужой.
Мать встала и подошла ближе. Лицо её было спокойным, но слишком собранным. Так смотрят перед дорогой.
Она была лет сорока пяти, не высокой и не хрупкой, крепкой, как старая ива, пережившая не одну бурю. В её волосах давно поселилась ранняя седина, но Мари никогда не пыталась её скрыть. Лицо её нельзя было назвать красивым в привычном смысле. Слишком строгие линии, слишком внимательные глаза.
Руки тёплые, натруженные, с тонкими шрамами от кухонных ножей и горячего железа. Знали труд, но двигались удивительно мягко.
Она редко рассказывала о себе. Говорила, что была вдовой, что дорога научила её молчанию, а годы – осторожности. Но иногда, когда она думала, что Элиса не видит, в её взгляде появлялась глубина. Человека, который слишком многое пережил, чтобы позволить себе слабость.
Сегодня за тобой приедут, – сказала она.
Элиса замерла.
За мной?
Из города. Люди, что готовят приём во дворце. Им нужна помощь. Я сказала, что ты справишься.
Слова прозвучали просто, почти буднично, но между ними повисло что-то невыраженное. Элиса смотрела на мать, пытаясь понять, шутка это или решение, принятое давно и без неё.
Почему я – спросила она тихо.
Мать вздохнула, будто решаясь сказать больше, чем собиралась.
Потому что в городе о тебе уже говорят.
Элиса удивлённо подняла глаза.
Говорят?
Ничего дурного, – поспешила добавить мать. – Говорят, что ты работаешь аккуратно. Что не сплетничаешь. Что тебя можно поставить в любую комнату, и там будет порядок. Та женщина, что набирает людей для замка. Она спрашивала про спокойных и надёжных. Тебя назвали первой.
Это было правдой. Несколько раз Элису звали помогать в домах зажиточных купцов.
Но мать продолжала:
Во дворце готовят большой приём. Приедут важные гости. Там нужно больше рук. И больше глаз, но таких, что смотрят и не видят лишнего.
Элиса медленно осмысливала услышанное.
– И ты согласилась?
– Да.
Это «да» прозвучало твёрдо.
– Нам нужны деньги, – добавила мать спустя мгновение. – За работу во дворце платят втрое больше, чем в городе. За один месяц там ты получишь столько, сколько здесь за три.
Это была понятная причина. Их дом держался на труде, но не на изобилии.
Однако было и ещё что-то.
Мать отпустила её руки и отвернулась к окну.
– И ещё потому, – сказала она тише, – что нельзя вечно оставаться там, где тебя считают меньше, чем ты есть.