Жанузак Турсынбаев – ТИДА Книга вторая (страница 8)

Эльза нахмурилась:

– Доктор, почему он назвал меня Фена? Я же Эльза! Это нормально? Но… Не ругайте его.

– Видишь, Эльза… Канат, как и вы все – особенный. Я уверен, в следующий раз он расскажет тебе про Фену. Правда, Канат? – он дружески похлопал мальчика по плечу, но тот отвернулся.

В палате повисла тишина. Даже другие девочки перестали шуметь, прислушиваясь к разговору. Чтобы снять напряжение, Мухит улыбнулся и задал вопрос, надеясь, что Канат ответит:

– Мне кажется, Фена любит танцевать. Причём танцует она особенно красиво. И ещё – она любит смеяться. Правда, Канат?

– Да, она любит танцевать… Но мама меня ждёт… – тихо отозвался Канат, и Мухит облегчённо вздохнул.

– Если она танцует, тогда я хочу быть Феной! Канат, спасибо тебе, – с радостной улыбкой сказала Эльза и посмотрела на девочек в палате.

Попрощавшись с детьми, Мухит и Канат вышли в коридор и направились к ожидавшей их матери. Они шли молча, и Мухит, пользуясь редкой возможностью тишины, погрузился в мысли: как могла бы сложиться его жизнь, если бы всё пошло иначе, и он не встретился бы с этим мальчиком? Он не замечал, как снова начинал проецировать на мальчика собственные вопросы, на которые сам давно не искал ответов.

Мама Каната встретила их усталой, но искренней улыбкой. В её взгляде смешались благодарность и тревога, как у любого родителя, принимающего чужую помощь.

Взяв сына за руку, она мягко обратилась к Мухиту:

– Знаете, я хотела вам кое-что сказать. Мой сын часто говорит о вас. Он просит меня рассказывать о вас снова и снова. Я благодарна вам за всё, что вы для него сделали. И всё же… Я не могу принять вашу помощь. Я оставила пакет на вашем столе. Мне кажется, будет неправильно, если я приму его. На свете нет ничего ценнее, чем протянутая в трудный момент рука… Но, наоборот, это я должна быть вам благодарна, а не вы нам.

– Зачем вы так сделали? Почему? Я ведь хотел только помочь. Этим поступком вы разбили мне сердце. Как мне теперь смотреть в глаза Канату, зная, что его мать нуждается в помощи, а я…

– Вы хороший человек. Мне кажется, в вас есть то, что даёт людям надежду. Я бы хотела, чтобы мой сын стал на вас похож. Ах да, я не говорила – нам придётся на время пожить у моей младшей сестры. У неё тоже дети, и скоро каникулы. Думаю, общение с ними пойдёт Канату на пользу. Что вы думаете об этом?

Закончив, она замолчала. В её голосе прозвучала какая-то нотка прощания и это кольнуло в сердце Мухита. Её слова отозвались в нём, как тонкая, тревожная струна. Он понял: молчать теперь было нельзя.

– Да, ваша сестра, должно быть, очень близко к сердцу принимает вашу боль. Её невозможно упрекать, ведь она хочет добра вам и вашему сыну… Но Канату необходимы специализированные занятия. Их нельзя пропускать. Самый главный фактор в лечении, не только соблюдение моих и других рекомендаций, хотя это, безусловно, важно. Есть нечто более ценное. Это время. Нельзя надеяться на «авось» и думать, что всё можно будет наверстать позже… А то, что он начал рисовать? Важно не то, как он рисует. Главное, он взял в руки кисть. Он прислушался. Сауле, вы хорошая мама. А он, удивительный мальчик. Конечно, вы правы. Ему необходимо общение. Но общение под контролем специалиста – это не каприз, а необходимость.

– Я занимаюсь с сыном, но прогресса ведь нет… У меня опускаются руки… Как-то раз я не сдержалась и сказала ему, что никому мы не нужны. Что нас никто не любит. И знаете, что он мне ответил? Он сказал: «А кто меня таким родил? Это вы не выполнили свои обязанности. Это ваша вина, а я за неё расплачиваюсь». После этих слов я не нахожу себе места. Я действительно виню себя за то, что он у меня такой. Каждую ночь я засыпаю и просыпаюсь в слезах, доктор. Где нам искать помощь? Если у вас есть ответ, скажите мне его, пожалуйста…       – Я понимаю вас… Но вы должны помочь ему не только усилиями, но и терпением. Вы думаете, прогресс должен быть постоянным? Нет. Навыки развиваются постепенно, как по ступенькам. Мы медленно поднимаемся вверх. Часто, когда встречаем преграды, хочется сдаться. Но стоит их преодолеть, и ребёнок делает скачок. Многие этого не осознают и сдаются раньше времени.

– Если бы всё зависело от меня… – прошептала она почти неслышно.

– От неправильного к себе воздействия он может совсем закрыться, тем самым, всё, что было наработано месяцами, оно пропадет за зря. Подумайте еще раз над моими словами. Прошу, только не принимайте опрометчивых решений. Хорошо? Вы не приемлете от меня помощь. Но я же вправе дать вам дельный свой совет! Неужели вы мне не верите? Я же ведь врач… Врач вашего сына! Помните я говорил вам, и вы ведь соглашались тогда со мной,  что необучаемых детей не существует? Ну, вспомните… Прячась от трудностей, вы никогда не решите поставленной задачи. Мне жаль, что вы так, на полпути, сломались. Позвоните мне на днях. Я буду ждать от вас звонка, – холодно высказав свои слова, сдерживая внутреннее свое негодование, он протянул свою руку, чтобы погладить голову Канат и быстро зашел в свой кабинет.

Снова и снова, перебирая в голове все высказанные  ими  слова, вдруг он заметил, как на столе, будто застигнутый врасплох, неуверенно озираясь по сторонам, стоял подаренный мальчику глобус. Он захотел дотронуться до него, но что-то его остановило.

– Неужели она оставила его намеренно? Но, почему? Может она забыла его? – вновь и вновь мысли, словно острые нити, сплетаясь, резали его сознание. С каждым всплеском воспоминаний, с каждой новой мыслью, напряжение внутри только нарастало, будто древнее и забытое пыталось вырваться наружу.

Он взглянул снова на шар. Тот больше не казался безобидным – реки, что должны были наполнять живительной влагой всё живое, теперь будто врезались в поверхность, оставляя за собой лишь трещины и разломы. Он дышал как живой. Он жил своей, чуждой человеку жизнью. Холодная волна прокатилось по телу. Мир перед глазами менялся. Как менялся и он: кровь приливала к каждому мускулу, и тело хотело испытать боль. Боль, которую он заслуживал. Заслуживал, как никто! Которая давила бы изнутри, ломала бы его мысли, превращая их в обломки прошлого… Теперь он стоял перед зияющим разломом равнодушно, как природа смотрит на страдания человека. Всё вокруг говорило само за себя. Кругом раскинулась пустота. Манящая, обещающая растворить в себе все тревоги… Но упорно отказывавшаяся унести с собой тяжесть мыслей и чувств.

– Ты здесь? Я звонил тебе… У тебя всё хорошо, Мухит? Тебя все там внизу обыскались. Эй, что с тобой случилось? На тебе же лица нет, Мухит? Ты похож на привидение. Дружище, выпей воды. Ну, вот держи, – налив в стакан воды и протянув его, обратился к нему Есет.

– Ну, точно, ты сегодня явно заработался. Впервые вижу тебя таким. Давай, рассказывай – случилось что-то серьёзное? – продолжил Есет, подсев рядом и похлопав его по спине.

Есет был его давним другом, немного старше по возрасту. Он работал рентгенологом. Его кабинет находился в соседнем корпусе, и из окна он мог видеть, на рабочем ли месте сейчас Мухит.

– Есет, знаешь, есть такое выражение, и ты его должен был слышать: «обескураживающий удар». Да или нет? – неожиданным образом он задал ему свой вопрос, чем не на шутку, заставил того удивиться.

– Что это значит твоё «да или нет»? Если ты насчет того, что к нам собирается приехать комиссия с министерства, то я уже в курсе тех новостей… Так ведь мы рядом сидели на той планерке… Я же говорю всегда, что тебе не надо так выкладываться на работе. Дружище, если каждый раз будешь так переживать о своем, то когда-нибудь просто сломаешься, и тебя попросту не станет. Или всё же дело в ином? Зачем тебе такие условности и формулировки? И всё же у тебя уютно. Смотрю, ты хорошо устроился… Сидишь и подсматриваешь на свою красивую карту. Наверное, это расслабляет. Кстати, откуда он? В прошлый раз его ведь не было. Это я точно знаю, – после своих слов, он задумчиво посмотрел на него, желая дождаться от него ответа.

– Да, ты прав, тут уютно… Особенно, если ты не любишь солнце, свежий воздух и плесень… Этот, так называемый школьный атрибут, был моим подарком одному мальчику. Подарком, который был отклонен ими… В смысле ее мамой… В этом-то и  причина, что ты видишь меня таким сейчас. Никогда я не ощущал себя таким отвергнутым. Ничтожно отвергнутым…, – холодно ответил Мухит и опустил свою голову.

– А знаешь, каково это: ощутить себя в тот момент? – продолжил он и, медленно, подняв свою голову, уже посмотрел на него.

– То не плесень! Совсем видать сбили с толку тебя, что всюду уже мерещится плесень. Откуда ей взяться, если здание нашей больницы совсем новое. А стоит ли мне знать это? Как ты там говоришь? Вас самих, неврологов, надо лечить! И лечить прежде ваши головы! Не то сидите и пыль пускаете… Нужны ли мне эти ощущения? Не зацикливайся ты так на людях… Кто их знает: может они не хотели тебя расстраивать, но все вышло из-под контроля? Дружище,  почему же ты не стараешься видеть во всём позитива? Значит тебе надо обратно поговорить с ними… Тогда и вручишь им, ну скажем, позабытый оставленный их подарок. Или просто оставишь там его на видном месте, раз так тебе не терпится подарить его обратно им…  Если ты так сильно хочешь его передать, есть ведь и другие способы… Скажи им, что они…, – на мгновенье он застыл, не зная, как дальше реагировать.  Мухит, тем временем, изменившим в лице, встал и захотел что-то добавить свое: