Жанузак Турсынбаев – ТИДА Книга вторая (страница 2)

– Расскажите мне про эту гору, папа.

– Высоко в Гималаях, среди ледяного безмолвия, возвышается Гора Кайлас. Говорят, что со стороны он похож на огромного темного исполина, которого древний, позабытый всеми Бог, оставил нам, то ли в наказание, то ли в назидание. Кайлас не просто гора. Многие люди считают, что она ось мира, священный центр Вселенной в представлении миллионов людей. Не удивительно, что к её подножию не ведут дороги для альпинистов. Ни один человек не ступал на её вершину. Причиной тому не страх, а благоговение! Считается, что там не место для человеческого эго. Гора Кайлас считается настолько священным, что восхождение на неё воспринимается как духовное кощунство. Кайлас не требует веры – он внушает её! Поэтому он не покорен. Можно верить или нет, но по преданиям, тот, кто попытается покорить её, потеряют душу. Или вовсе исчезнет… Может поэтому, люди обходят её стороной, не решаясь даже приблизиться. Ведь, кажется, что одно прикосновение может пробудить то, что лучше бы спало вечно… Есть, конечно, еще суровые вершины, которые не покорились человеку. Это гора Сайпл, гора Гангкхар-Пуенсум, Мачапучаре, Кавагебо и, наконец, гора Карджианг. Но гора Кайлас, высота которой возносится на 6638 метров, все же, носит титул самой известной, таинственной и священной вершины на планете. Потому-то она почитаема одновременно четырьмя религиями. И все они против того, чтобы человек, неважно каких верований он придерживается, вообще ступал на её территорию.

– Мне всё понравилось, как вы рассказали про ту гору. Мне всегда нравится, когда вы так красиво рассказываете. Но почему вы решили рассказать мне про неё, папа? И почему вы столько знаете?

– Мне нравится изучать новое и неизведанное, стараться видеть наш мир иначе. Быть всегда вовлеченным в то, что меня поистине увлекает… К счастью или нет, я так устроен, и может поэтому, с этим, я ничего не могу поделать. Я бы хотел ошибиться, но мне кажется, на плечах того каменного исполина может сидеть с распростёртыми волосами лишь тот, кто несёт в себе память о мире – древний путник, уцелевший сквозь века, или дитя грядущего, рожденное без страха! В этой снежной завесе можно разглядеть фигуру. Кажется он из далеких позабытых легенд, как из сна. И в этот момент, я слышу голоса других. Это мог бы быть сам Бог, вернувшийся взглянуть на свое творение… Ну что, стало страшно?

– Папа, все так замечательно. Я совсем не испугалась… Вы самый лучший папа на свете! Я сумела представить всё так, как вы рассказали. Словно наяву… Это было так не сложно. Но вы не сказали главного: кто он? Кто этот путник? Пожалуйста, папа, расскажите мне про него.

– Как бы я хотел, чтобы его звали… Но можно, дочурка моя, я расскажу об этом в следующий раз? Я не хотел бы, чтобы тайна раскрылась сегодня. Скажу лишь одно: ты обязательно будешь посвящена в нее! Так что, не пытай своего папу.

Он слегка покраснел, но улыбка стала ещё шире. В этот момент Мухит подумал, что самые важные моменты в жизни случаются не тогда, когда мы к ним готовимся, а когда просто остаёмся собой – со всеми своими мечтами и милыми несовершенствами. Несовершенствами, которые делают наш мир ярче… Всем своим существом он пытался осознать происходящее, и это доставляло ему неимоверное наслаждение. Ведь действительно, есть нечто особенно трогательное в том, как наша уязвимость и естественность могут рождать самые искренние и значимые моменты.

– Папа, а почему вы с мамой так и не хотите, чтобы после школы я поступила в медицинский? Я ведь именно об этом хотела с вами поговорить. Видя, как вы помогаете больным, мне тоже хочется стать врачом. Неужели быть врачом – это так трудно?

– Карлыгаш, может мы поговорим про это, когда ты будешь в старших классах? Как ты сама думаешь на этот счет? Кстати, уже поздно, а мы и не ужинали. Давай сначала поедим, а потом продолжим, Карлыгаш? Пожалуй мама твоя, готовит что-то изысканное, что запах того блюда так и дразнит обонятельные рецепторы. Я смотрю – ты совсем не голодна. Идем…, – застывши на месте, он посмотрел в её глаза и постарался заметить едва заметные проблески поддержки.

– Да, папа, я тоже проголодалась. Мама сегодня хотела приготовить особенное блюдо. Наверное, она нас заждалась, – бросив свой взгляд на тот камень, она приятно с ним попрощавшись, направилась к выходу.

За большим столом в гостиной Мухита было не узнать. Настроение у него было приподнятое. Безупречно выглаженная белая скатерть с мелкими красными цветами гармонично вписывалась в антураж комнаты. Ужин подавался с торжественной неспешностью.

– Осторожно, горячо! Это блюдо французской кухни… Это я так, к слову, – важно сказала Мереке, перекладывая золотистый овал на большое керамическое блюдо. Он разместился рядом с салатом, пахнущим ароматными специями.       – Дорогая, всё выглядит просто великолепно. Но чем ты решила нас сегодня угостить? Мне не терпится узнать название этого блюда, – сказал он, уже потянувшись за салатом, но всё ещё разглядывая краем глаза кулинарный шедевр.

– Это блюдо – Бризоль. Я подсмотрела рецепт в журнале. Надеюсь, оно вам понравится. Это мой первый опыт, поэтому попрошу вас быть не слишком критичными. Мухит, подай мне свою тарелку, – тихо, но с важным видом ответила она, приготовившись положить ему еду.

– Мама, похоже, сегодня вы не получите от нас никакой критики. Мы с папой – особые ценители вашего кулинарного мастерства. У вас всегда всё получается великолепно. Можно мне, мама, вот тот маленький кусочек? – переглянувшись с отцом и не удержавшись, она протянула руку.

– Дорогой, ты замечаешь, что и она переняла твою манеру разговора? А я-то думала, что наша дочь вся будет в меня! Если честно, то мне это даже самой нравится…, – улыбаясь, сказала Мереке и протянула мужу стопку аккуратно разложенных салфеток.

– Спасибо, милая. Ты мельком посмотрела на меня, Мереке, – и этого уже было достаточно. Вся извечная женская суть красиво выражается в таких взглядах. Конечно, нас специально не учили разбираться в женских взглядах, но жизнь такова: чтобы выжить – надо всё различать. Я прав, дорогая? Мне кажется, такое сравнение не должно льстить мужскому самолюбию: дочери ведь должны быть похожи на своих отцов. Но я, всё же, хотел бы о другом… Мне кажется, в последнее время мы слишком часто засиживаемся дома и почти не бываем на людях. Предлагаю на выходных куда-нибудь выбраться – или просто посидеть где-то. Как вы на это смотрите? Мереке, Карлыгаш, вы согласны? – спросил он, переглянувшись с ними, положил столовые приборы на край тарелки и приятно заулыбался.

– Ты прав, дорогой. Это было бы просто замечательно… – тихо ответила она, поглаживая протянутую Мухитом руку и давая понять, что хотела бы что-то добавить. Но Карлыгаш не выдержала и решилась сказать первой:

– А можно чтобы я предложила, куда нам вместе пойти? Если можно, я выберу то место…

– Конечно, мы будем рады услышать твои предложения! Куда бы ты хотела, чтобы мы пошли вместе? Я, как твой папа, готов поддержать практически любую твою идею. Будь то прогулка по парку, поход в кафе, музей, кинотеатр, или что-то совсем необычное. Не сдерживай себя и расскажи, что у тебя на уме, и мы обсудим детали. Мереке, ты поддерживаешь меня?

– Да, конечно, дорогой. Я тоже хотела бы добавить что-то своё, но теперь, когда наша дочь, думаю, выскажет своё пожелание – я лучше промолчу, – сказала она, собираясь встать и отнести лишнюю посуду на кухню. Но, встретившись с улыбающимся взглядом мужа, остановилась и снова присела на стул.

– Спасибо тебе за поддержку, милая. Я всегда ценю тебя за твою рассудительность и понимание. Мы позже поговорим и всё обсудим. Хорошо?

Она молча кивнула ему и удалилась на кухню. Вернувшись, аккуратно доложила гарнир, от которого уже поднимался приятный, завораживающий пар – тонкой струйкой он стелился вверх, словно приглашая продолжить трапезу. Сев на своё место и аккуратно подправив край салфетки, она мягко сказала:

– Приятного аппетита.

Каждому досталась своя порция – с пылу, с жару. Мягкое мясо в тонкой яичной оболочке почти таяло во рту. Картофельное пюре было нежным и воздушным, с кусочками сливочного масла, которое медленно таяло, оставляя золотистые следы. Такие же едва заметные, как на камне… Кто-то просил салата, кто-то – просто молча ел, наслаждаясь незабываемым вкусом.

В этой тишине, нарушаемой лишь звоном приборов, еда казалась особенно вкусной. Этот ужин запомнился им разлитым в воздухе теплом и едой, приготовленной с любовью. Дождавшись, пока Мереке закончила убирать со стола, они вышли на прогулку. Вечер был тихим и тёплым. Воздух, насыщенный ароматом цветущих деревьев, обволакивал их мягкой негою. Город понемногу замирал: в домах загорались окна с уютным светом. Редкие прохожие, погружённые в свои мысли, проходили мимо, не поднимая глаз. Они шли молча и не спеша, будто сам воздух, сопротивляясь их движению, не позволял торопиться.

– Помнишь, дорогой, как мы гуляли и мечтали? Мы любили слушать друг друга. Особенно ты… Ты позволял мне говорить без остановки. Сейчас всё это кажется странным… – вдруг сказала она, нарушив молчание.

– Странно, но я тоже только что подумал об этом. Кажется, всё это было совсем недавно. Время так летит, дорогая… А помнишь тот дождливый сентябрь, когда мы промокли до нитки и чуть не заболели? – выдохнул он, не смея повернуться, вспоминая, как мокрые листья липли к асфальту, как они делили один её маленький зонт на двоих и смеялись от капель, стекавших по лицу.