Жанузак Турсынбаев – Дотронуться до гало (страница 8)

Мне захотелось встать и пройти вперёд. Неизвестно куда, просто туда, куда звал меня голос. Или, может быть, сама тишина. Она будто взяла меня за руку осторожно, почти ласково, с той мягкой настойчивостью, с какой мать ведёт засыпающего ребёнка в кровать. Шаг за шагом я подчинялся этому зову, как во сне. В этой тишине было что-то живое. Она не пугала, наоборот, успокаивала, нашёптывая из глубин памяти забытые смешные истории, детские обиды, запахи дома и полуденные взгляды солнца сквозь занавеску. И тогда я невольно улыбнулся.

– Я не Ледяное сердце, – прошептал я. – Раз умею вспоминать тёплое и смеяться. Кто они, эти судьи, чтобы решать, кем мне быть? – мысленно я задал себе этот вопрос.

Но едва я это подумал, как под ногами мелькнуло что-то серое, и я, споткнувшись, тяжело рухнул на землю. Лицо коснулось сухой, пыльной поверхности, и сквозь тонкий слой пепла проступила грубая, колючая текстура. Словно я прижался щекой к шерсти забытого зверя, тёплого, давно мёртвого, но всё ещё хранящего запах дома.

– Может, это пепел и остатки степной травы, перемолотой временем, – подумал я, отзываясь на наполнившее тело истому. Эти крошечные пылинки щекотали ресницы, заползали в ноздри, оседали на языке. Дышать становилось труднее, потому что сам воздух вдруг стал каким-то чужим.

Где-то внутри меня нарастал ритм. Поначалу, как удары сердца в висках, потом как далёкий барабан тревоги. Но он начал отступать, оборачиваясь серой массой. Безвременьем, где всё звучит одинаково. Всё тело наливалось приятным теплом, словно я лежал на мягком пледе в июльском поле. Больше не хотелось вставать. Не хотелось ничего. Кроме одного – заснуть.

В этот момент издалека донёсся гул. Голоса. Крик, треснувший от отчаяния.

– Жигер… Куда ты запропастился?! Сынок! Где ты? Кто видел его в последний раз?

И другой голос, мужской, глухой и сдавленный:

– Неужели он выпал из машины? Это случилось на ходу! Но он же был прямо за мной…

– О, горе мне! О Всевышний, помоги! – послышался чей-то далёкий голос, и вдруг он обрушился на меня всей своей тяжестью. Он не звал, он вытаскивал мой отклик, когтями изнутри. Но я молчал. Вернее, я не знал, как подать им всем знак.

И в этом тяжёлом, морозном воздухе вдруг проступил образ. Сначала он был неясный, будто выцарапанный на запотевшем стекле. Но я знал: это была она. Моя мама.

– Мама, я здесь. Я рядом. Не тревожься, мне легко и спокойно, – попробовал ответить я ей, но она странным образом не отзывалась.

Она стояла вдалеке, за невидимой гранью, как за мутным зеркалом, и в её глазах отражалось нечто большее, чем просто забота. В них было время. Забвение. Страх. Любовь, истончившаяся до боли.

Я не слышал её слов, и всё же знал, что она говорит. Или не говорит, а просто смотрит так, что внутри меня начинало всё дрожать. И вдруг в голове мелькнуло: может они ищут меня? Если зовут – значит, я им нужен. Значит, любят… Но если всё не так? А может, голос, образ, сама эта странная тишина – просто наваждение? Мистика, игра памяти или снов?

Я протянул руку. Не к ней, а к зеркалу, которое вдруг стало окружать всё пространство. Оно не сверкало и даже не отражало. Оно было тёмным, как вода ночью, и в нём только я. Я – искажённый, вытянутый и неузнаваемый. И за стеклом мама, за гранью как часть меня. Зеркало вздрогнуло. Треснуло. Мир издал глухой, тонущий звук, подобно тому, как небо заплакало.

И тогда я понял: я не просто упал. Я вернулся в степь. Она раскинулась вокруг меня. Бескрайняя, сгоревшая до пепельного безмолвия, но теперь я видел её иначе. Не как просто землю под ногами, а как нечто живое и дышащее. Она ощущалась, словно она была мамой. Могучей и молчаливой… Древняя, сложенная из сухих трав, ветра и памяти. Её руки шершавым ветром перебирали мои волосы, а голос был в самом небе – низком, тяжёлом, по – видимому, оно тоже что-то помнило обо мне. Она не смотрела – она чувствовала. Обнимала не телом, а присутствием. Я понял: я вырос в ней. И снова упал в неё. Степь приняла меня таким, каким я хотел стать.

И тогда зеркала снова начали всплывать из земли. Сотни. Тысячи. Они окружали меня кольцом, дрожащим, как вода на ветру. В каждом – отражение. Сначала – моё. Потом – не моё. Лица – вытянутые, обросшие, с глазами, в которых плясал дым. В отражении зеркал были даже полузвери и полулюди. В каких-то я узнавал себя – детским, разъярённым, плачущим и забытым. В других – кого-то, кого, быть может, я когда-то знал. Или кем мог стать. Или кем был в том, другом времени, что никогда не случилось.

Они не шевелились, а только смотрели. Некоторые отражения моргали не в такт мне. Один улыбался, когда я чувствовал страх. Другой прижимал ладони к моему лицу, словно хотел войти в меня. Третий – с мамиными глазами, но с моей звериной пастью – просто ждал. А за всеми ими, где-то в глубине отражений, снова встала степь.

Она стояла прямо, как женщина в траурной вуали, и смотрела на меня изнутри зеркал. Её лицо было вырезано из песка и пепла. Глаза – две пустоты, в которых мерцали угли. А голос… Я его не слышал. Я его помнил.

И в этой памяти было всё – тепло, страх, запах молока, скрип кровати, вой ветра, первый шаг, первый удар и покой. Это была не просто мать. Это была Мать всего. Того, что растёт. Того, что умирает. И того, что возвращается в жизнь.

Я приоткрыл глаза. Небо над степью было уже не серым, а цвета простуженной меди. С каплями бурого света, как кровь под кожей. Всё пространство вокруг вздрогнуло, дёрнулось, пошло волной. Силуэт машины терялся в ползущем по степи сумраке. Она напоминала тёмную, тяжёлую тень, застывшую в последнем рывке перед падением. Люди метались возле неё, как муравьи в пламени. Но я не мог закричать. Тело не слушалось.

Во мне боролись две силы. Одна просила отдаться теплу и покою, лечь обратно, закрыть глаза навсегда. Другая – яростная, истерзанная, рвала изнутри, напоминая: "Ты жив. Ты должен встать".

– Жигер… сынок… Ты живой, и это главное!

Этот голос звучал уже не внутри – снаружи, совсем рядом. Слеза скатилась по моей щеке. Я снова попытался вдохнуть – с болью в горле, с тяжестью в груди – и понял: ещё не всё потеряно.

– Папа, ты нашёл меня. Но что это было? Меня вёл какой-то голос.

– Сынок, мой любимый Жигер. Успокойся, всё хорошо. Извини, что не заметил, как ты ушёл вперёд. Это только моя вина. Мы обыскались тебя. Хвала Всевышнему, что Он уберёг тебя от этого волка. Ты лежал прямо на нём и спал. На тебе кровь, сынок. Болат! Ты стрелял в моего ребёнка?! Что ты наделал?!

Теперь, находясь в папиных объятиях, я впервые по-настоящему понял, что такое страх. Он накрыл меня ураганом – холодным и безжалостным. Страх того, что ты мог исчезнуть, быть забытым, словно тебя никогда и не было. Что материнская боль осталась бы без ответа. Я медленно, неуверенно начал тянуть руку к свету.

– Смотрите-ка, как он распластался. Да остынь ты, дружище! – ответил дядя Болат, улыбаясь, – Не мог я в него стрелять! Он сидел тогда в машине, я это помню. Я целился в волка. Рад, что выстрел мой оказался точный: пуля вошла ровно в грудь. Надо лапу посмотреть, заднюю – там что-то было.

Он нагнулся, собираясь приподнять звериную лапу, но тут…

– О, ужас! Он жив?! Ещё и огрызается! Как он не укусил моего сына?! Просто невероятно! – резко отшатнулся мой папа. И в этот момент по спинам всех, кто смотрел, пробежал ледяной озноб.

– Да это не зверь, а сама нечисть, – пробормотал кто-то.

– Что же вы его мучаете? Добейте! – выкрикнул один из друзей отца.

И тут раздался роковой выстрел.

Запах пороха мгновенно наполнил воздух. Волк дёрнулся и затих. Но в тот же миг что-то в нас изменилось.

Тишина навалилась тяжело и вязко, как мокрое покрывало. Даже птицы замолкли. И вдруг издалека с видневшихся вдали холмов донёсся протяжный, глухой вой. Он был не злым, скорее, печальным. Будто кто-то узнал о смерти. Или почувствовал разрыв нити.

Папа крепче прижал меня к себе. Теперь он не хотел отпускать меня из своих объятий.

– Пойдём отсюда, Жигер. Хватит с нас уже этой охоты. Нам всем надо возвращаться домой. Надо вытаскивать провалившуюся машину с ямы. Это её волчица завыла вдали. Она почувствовала его смерть. И стоило нам ввязываться в эту погоню? Мы все повели себя, как дети! И каков теперь результат? Кто мне ответит?

– Не будем ругаться. Не хватало нам теперь перессориться. Скорее всего, это волк завыл, – хрипло пробормотал дядя Болат. – Похоже, мы подстрелили волчицу. Но… она слишком крупная. Неправдоподобно крупная для самки. Просто невероятно. – Он развернул тело зверя, и лица всех вдруг налились багровым, как бы что-то невидимое ударило их по сердцу. – Демеу, взгляни… Что это за дьявольские проделки? На лапе – проволочный узел. К тому же крепко завязанный. Кто-то обмотал её лапу металлической проволокой! Видишь? Узел затянут так, чтобы не мешать бегу. Это же точно сделано человеком! Смотри, концы аккуратно обрезаны, чтобы не впивались в кожу. Как такое возможно? Уму непостижимо! Скажи, дружище, ты хоть раз видел нечто подобное?

– Я потрясён, Болат. Может быть, она, – папа промолчал некоторое время, впитывая в себя каждое его слово. – Может, она пришла за помощью? Хотела, чтобы мы освободили её? А мы… Ты не думал об этом? Хотя должен был бы. Мы совершили что-то поистине ужасное!