Жанузак Турсынбаев – Дотронуться до гало (страница 10)

– Я не понимаю, как такое могло случиться здесь! Что случилось со всеми нами? Мы же все разом обезумели здесь! Зачем надо было так поступать? Скажите… Пошла она пропадом, эта ваша охота! О, Всевышний, прости нас за наши деяния! За то, что мы ослепли в своем безумстве! – словно молясь небу, дрожащим голосом проговорил Болат и зарыдал.

Перед нами лежала не просто кровь на траве. Лежала распятая память о чём-то живом и настоящем. А теперь – лишь след ярости, зверства, которое пришло не извне, а изнутри. Никто не решался заговорить. Потому что слова в тот момент были слишком ничтожны. А может, слишком громки. Папа мой развернулся и молча направился к машине. Я последовал за ним.

С машиной пришлось повозиться. Все попытки навалиться и вытолкнуть её из провала оказались напрасными. Болат немного постоял в раздумье, потом скомандовал освободить салон от вещей. Вспомнив про единственную оставшуюся кошму, он подложил её под колёса и снова сел за руль. Машина дёрнулась – сперва неуверенно, будто не верила, что способна выбраться. И вот, вздрогнув и хрипло зарычав, машина точно прорвалась сквозь невидимую преграду.

Мы снова загрузили вещи, проверили уровень масла и воды и, наконец, тронулись в обратный путь. На небе уже загорались первые звёзды – редкие, холодные. Их тусклый свет как бы снимал с нас напряжение, позволяя выдохнуть. В груди поселилось ощущение, которое нельзя было назвать ни радостью, ни облегчением – нечто странное, тоскливое и неясное, словно недосказанность. Смесь вины, усталости и той притупленной лёгкости, которая приходит после потрясения, когда ты ещё не до конца осознал, что всё уже миновало. Верилось в то, что память со временем сама сгладит острые углы, затрёт детали, и всё это будет казаться сном. Или чем-то, что случилось не с нами.

Шум мотора и стук колёс по неровной дороге стали единственными звуками, рассекающими вечернюю тишину. Болат вёл машину сосредоточенно, почти механически, с каменным лицом. Я смотрел по сторонам. Перед глазами мелькала степь, затенённая ускользающим светом.

Иногда кто-то ненадолго нарушал тишину тихим вздохом. Мы все понимали: эта ночь что-то в нас изменила. Пусть незаметно, пусть едва уловимо – во взгляде, в интонации, в коротком молчании, но перемена произошла.

На фоне сгущающихся сумерек очертания юрты Болата проступили, как мираж. В стороне залаяла собака. На шум подъехавшей машины изнутри вышла его жена. При свете фар её тревога в каждом движении становилась очевидной. Даже в том, как она прижала руки к груди. Но, увидев мужа, она быстро подошла, забрала у него из рук вещи и, не сказав ни слова, вернулась в юрту.

– Всего тебе хорошего, Болат. Береги себя, – сказал папа, делая шаг к нему. – И не переживай о случившемся. Давай просто забудем. Словно ничего не было. Договорились, дружище?

– Похоже, я понял, в чём дело с этим крестом, – тихо, почти шепотом сказал он после паузы. – Но почему-то на душе всё равно неспокойно. Думается, что-то ещё ждёт меня впереди.

Болат замолчал. Он стоял, будто разрываясь между тем, что хотелось бы сказать, и тем, что лучше оставить невысказанным. Плечи его были напряжены, глаза потускнели. Он отвёл взгляд, коротко похлопал отца по плечу и отвернулся. Папа лишь кивнул, сдержанно и устало.

Мы снова перетащили вещи в другую машину, и пересели, уже не говоря ни слова.

Вскоре вдалеке замерцали огни посёлка. И вдруг я осознал, как сильно хочу простых, земных вещей: покоя, чистой одежды и глотка горячего чая. Но больше всего хотелось поесть. Все то, что в повседневности воспринимается как должное, после потрясения – становится почти священным.

Но за этим мимолётным облегчением пришла другая волна – тяжёлая и вязкая. Душа будто проваливалась в пустоту. Всё, что мы видели и прожили, не отпускало. Тело ехало домой, но разум застрял там – в темноте, в шаге от беды, а может, и в самой беде.

Я чувствовал, как внутри поднимается досада. Не на кого-то конкретного, а на сам факт того, что произошло. Словно нас втянули в чужую историю, оставили с этим бременем наедине. Дальше разбирайся сам.

Обида была тяжёлой, без слов. На себя. На Болата. На папу, что махнул рукой: "Забудем, точно ничего не было". На приятелей папы, которые сейчас копошились в своих вещах. Как будто память умеет слушаться. А я знал – забудется не всё. Останутся фрагменты, как разорванные снимки: взгляд Болата, тусклый свет юрты, хрип мотора, тяжесть в груди. И ещё – странная уверенность, что некоторые истории не исчезают, даже если о них молчат. Будто нечто важное было сказано или сделано не до конца. Не закрыто. Не прожито.

Тишина в машине была уже не безмолвна – она звенела. Каждый из нас унес с собой своё молчание. И, может быть, это и была самая тяжёлая часть: не то, что случилось, а то, что теперь с этим делать.

Я не помню, когда и как мы подъехали домой. Всё тело ломило от боли, и каждый шаг, казалось, отдавался эхом в жилах. Слипшиеся глаза не хотели открываться, и я пытался заставить их хоть немного разомкнуться, но это было, как разорвать цепи. Вокруг суетились люди, их лица сливались в размытое пятно. Звуки были глухими, как если бы я находился под водой, и всё вокруг было искажено. В этой суете мир стал странным и чуждым, а я почувствовал себя как бы в другом месте, где никому не был нужен.

Несколько раз я услышал своё имя. Оно звало меня, но это было не моё имя. Я будто стал кем-то другим, не тем, кто лежал там, сжатый в холодном кресле. Я не понимал, кто это меня зовёт, и не мог ответить.

Когда всё вокруг вдруг осветилось ярким светом, я почувствовал резкое облегчение. Ослеплённый ярким светом, я не сразу смог понять, где нахожусь. Но вот очертания предметов стали яснее – знакомая фигура гаража, старый карагач у ворот. Прислушавшись, я узнал наш двор. Тихий, почти заброшенный. И тогда, наконец, я вздохнул. Это был тот самый момент, когда я, казалось, вернулся в реальность.

Я потянулся в сторону освободившегося места, где сидел папа, и попытался встать, но боль в теле снова напомнила о себе. Не выдержав, я только прошептал, едва разлепив губы:

– Да, я проснулся, пап. Да, конечно, я отнесу все наши вещи в гараж.

Встав в полный рост, я заметил, что остался один во дворе. Я бросил быстрый взгляд в сторону окна дома и заметил, как мама суетилась на кухне, её тень плавно скользила за шторами. Она была так близка, но в то же время так далека, как будто мы разделялись целым миром. В этот момент мне показалось, что вся эта суета – её мир и мы в том числе, возможно, были лишь гостями на её празднике жизни.

– Что же она приготовила на этот раз? Дома гости, и, может быть, потому, что-то особенное, – промелькнула мысль, но я тут же отогнал её. Это было неважно. Важно было сейчас – поднять мешок с папиным охотничьим казаном и не думать ни о чём лишнем.

Мешок был тяжёлым, а грубая ткань оставляла болезненные следы на ладонях. Но я не позволил себе остановиться. Собрав остатки сил, я перехватил его поудобнее и поднял, чувствуя, как глухо отзывается напряжение в плечах и спине. Шаг за шагом я направился к гаражу.

Старые доски на его стенах скрипели от ветра, словно перешёптывались между собой. Полумрак внутри мягко обволакивал всё вокруг, и в этом полусвете предметы показались мне покрытыми пылью времени. Здесь всё дышало покоем, забытым и чуть тревожным.

Я стоял в коридоре, которого не знал. Он был узкий, с серыми, влажными стенами. Лампы над головой мерцали, как перед смертью. Где-то капала вода. Я слышал чьи-то шаги. Далеко, но слишком чётко.  Шаги приближались с той стороны, куда я смотрел. Но я стоял на месте и не двигался. Зная, что если сделаю хоть шаг вперёд, я встречу то, чего боюсь. Но и назад идти было некуда.

И вдруг голос. Он был тихим и знакомым. Словно сорванный с чьей-то памяти.

– Ну что, ты готов?

Я не ответил. Лишь сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается жар. Тот самый, из детства… Но теперь он был другим. Он знал своё имя. Но и я знал своё.

Волк-отец не спешил. Каждый шаг отзывался в теле тягучей болью. Он медленно спускался с далёких холмов к логову. Ветер лишь изредка осмеливался шептать, а тишина гудела в груди тревогой. В воздухе витала запоздалая и непреложная правда. Он поднимал загривок, и лунный свет ложился на шерсть серебристым налётом, превращая его в живую тень. Воздух застыл. Даже ночь, темная, всевидящая, старая спутница его пути, затаилась в страхе, будто не желая быть свидетелем того, что должно было случиться.

Тишина в логове была неестественной. Не волчья, живущая напряжением, а мёртвая, чуждая зверю и степи. Всем своим существом он прочувствовал эту неестественность. Даже неслышно было писка щенят и дыхания волчицы. Ничего. Даже молчала земля, на которую падал свет яркой луны. Как молчит тело, из которого ушла жизнь…

Его волчица, та, что всегда встречала его взглядом, не отозвалась на его звуки. Ни шорохом, ни дыханием, ни лёгким сдвигом воздуха. Пустота ответила ему, как чужой голос в родном доме. Он, остановившись насторожился. Опустив нос к земле, вдохнул запахи. И в этот миг он понял всё.

Множество человеческих запахов резали острым ножом сознание и нос. И среди этого множества запахов он нашёл её. Вернее, её запах, но он уже был другим. Просившим помощи… Застывшим… Словно сорванный с памяти. Рядом – слабые, почти призрачные следы щенят.