Жанузак Турсынбаев – Дотронуться до гало (страница 12)

Когда я встретил её, свою супругу Алуа, со мной начали происходить изменения. Она изменила меня. До неё были попытки. Отношения, в которых я старался быть «нормальным». Сильным. Спокойным. Без шрамов. Но всё рушилось. Потому что я всё время прятал часть себя. Не потому, что хотел обманывать. Просто не знал, как иначе.

Алуа ничего не требовала. Не вытягивала воспоминания щипцами. Не задавала вопросов, на которые сам себе боялся ответить. Она просто была рядом. И в одну из ночей, когда я проснулся в холодном поту, весь в тревоге, она не спросила: «Что случилось?». Она сказала: « Ты не один. Я здесь».

Эти слова стали якорем. Напоминанием, что я живу и кому-то нужен. Что страх можно пережить, если рядом родной человек.

Мы познакомились случайно на автобусной остановке в самую обычную осеннюю субботу. Я стоял, злой на весь мир и опаздывающий, с мыслями где-то далеко. Она – в ярко-красной куртке с букетом в руках, предназначенным для мамы. Уставшая, но с лёгкой, почти неуловимой улыбкой на лице.

Мимо проехала машина, окатив её водой из лужи. Я молча протянул салфетку. Она ответила шуткой, и мы рассмеялись. Без неловкости, без натужности. И всё. Ни драмы, ни искры, ни грома. Просто лёгкое, почти незаметное прикосновение двух чужих жизней.

Мы оба были студентами: она – учащаяся медицинского училища, я – студент педагогического института. Чтобы узнать друг друга ближе, мы начали переписываться. Иногда случайно, иногда потому что тянуло. Сначала говорили об учебе, о сессии и преподавателях. Потом о книгах, музыке, снах. А потом о боли, потерях, детстве. Она умела слушать так, что даже молчание рядом с ней казалось тёплым и безопасным.

Я не заметил, как перестал надевать маску. Перестал выбирать слова. И однажды просто рассказал всё. Не потому, что был готов. А потому, что знал: она выдержит. Не осудит. Не отвернётся. С того момента началось настоящее. Без иллюзий, без прикрас, но с доверием. Тем самым, которое не требует объяснений. Вскоре мы поженились.

Мы любили возвращаться в те воспоминания. В то время, когда были молоды и беззаботны и могли позволить себе мечтать только о будущем. Представляли, как у нас будет много детей и дом, большой и светлый. А в нём круглый стол, за которым мы будем смеяться, делиться новостями, ссориться, мириться и просто быть вместе. Семья – как тот круглый стол: надёжная, устойчивая и вечная.

Когда родился сын Санжар, страх вернулся. Но теперь он был другим. Теперь я боялся не за себя, а за него. За его сон. За его дыхание. За его хрупкий мир. Я ловил каждое его движение. Возможно, я не хотел повторения моей судьбы? Сказать однозначно было сложно. Но теперь я знал, как быть рядом. Знал, как держать за руку, даже если сам дрожишь. Даже если шёпот из прошлого снова просыпается в голове.

Не знаю, почему, но я изо всех сил старался ускорить время. Понимая при этом, как оно неподвластно. Ждал, когда станет легче. Когда можно будет рассказать ему всё. О звёздах. О Хироне.... О боли, которую несёшь, и всё равно лечишь других, О том, чего мне не успел рассказать отец.

Я не верю, что можно победить свои страхи. Те, что тяжёлой ношей висят на плечах. С ними нельзя сражаться. С ними можно лишь научиться жить. Не убегать, а как я, пытаться пробовать строить невидимое будущее. На пепле –дом. На страхе – опору. На боли – человечность.

Теперь я понимаю: всё, что мы пережили, остаётся с нами. Оно становится частью нас, как шрам и как карта. Где реки и овраги – это слёзы и боли, где бушующий ураган – неутихающий страх. А редкие просветы – это надежда, к которой мы всё ещё идём. Но именно мы решаем, куда ведёт нас эта карта: к свету или тьме. В этой тайне, как в мягком свете гало, кроется наш выбор.

И каждый раз, обнимая сына, слыша его смех и чувствуя его дыхание на своей груди, я понимаю: тот мальчик – тот, из той комнаты – улыбается. Где-то глубоко внутри. Он смотрит на меня и шепчет:

– Мы справились, и всё будет дальше лишь лучше.

Пусть я порою проваливаюсь в свой мир грёз и вижу там лица. Чужие и неизвестные мне голоса. То они близко, то будто изнутри. И по стенам скользят, ставшие так знакомыми, дрожащие тени.

Но я не боюсь. Не потому, что понимаю, кто они и зачем приходят. А потому, что с годами научился принимать. Это пространство не было врагом, не ошибкой и не болезнью. Это я – в тех частях себя, до которых не дотянуться словами. А может, и не дотянулся пальцами руки. Где память переплетена с вымыслом. Где чувства звучат громче логики. Где всё происходит одновременно: и тогда, и сейчас, и, может быть, никогда.

Однажды на школьном мероприятии среди приглашённых родителей я заметил одного пожилого человека. Мужчина в очках для зрения с густой бородой и седыми усами сидел немного в стороне, у стены, видно, нарочно избегая внимания. В тот вечер ученики ставили спектакль. Это было простое школьное представление, подготовленное с привычным старанием и всеобщим участием. Но атмосфера в разукрашенном актовом зале, вмещавшем не более сотни человек, была гнетущей. Все места были заняты, несколько человек стояли вдоль стен. Воздух казался тяжелым, словно в нём зависла тревога, ещё не нашедшая формы.

С самого утра я чувствовал себя иначе. Казалось, под кожей что-то шевелилось, сердце сбивалось с ритма, и не было ни одной причины объяснить это состояние. Но когда я увидел его, то всё обрело смысл. Я чувствовал его появление ещё до того, как он вошёл. Ощутил его, как ощущают приближение беды: интуитивно и неотвратимо.

Он не аплодировал, не улыбался, не разговаривал с другими. Его глаза были мутными, будто застарелое стекло под дождём, метнулись по залу и на мгновение задержались на мне. Взгляд был пустой, но в нём было что-то личное. Слишком долгий. Довольно точный. Как будто он знал меня. Или знал то, что должно было произойти.

Я не мог отвести взгляда. Все звуки вокруг, реплики со сцены, хлопки, шёпоты стали глухими. Я оказался под стеклянным куполом. А он был снаружи. Или, наоборот, уже внутри.

Внезапно за кулисами что-то упало. Громко. Резко. Я знал, что это была стремянка, которую дети готовили как часть финальной сцены. Видимо, кто-то уронил её неловким движением. Но звук этого падения был слишком резким, как выстрел в тишину. Он прорезал воздух, и зал замер. Люди задержали дыхание, на лицах отразилось недоумение.

Я снова посмотрел на него. На того самого человека. По ужасу, мелькнувшему на его лице, по тому, как забегали его глаза, меня осенило понимание: я не ошибся. Пусть борода и усы скрывали часть черт – глаза не меняются. Этот человек был мне знаком. И внезапно жар подступил к шее, к лицу. Сердце толкнулось, как от удара изнутри. Я почти задыхался.

Когда дети вынесли на сцену тот самый «реквизит», накрытый тканью, зал облегчённо выдохнул. Все снова погрузились в представление. Все, кроме него. Он озирался. Беспокойно, торопливо. Будто искал выход. На миг я подумал, что, может быть, он искал меня.

Достав из кармана мятый платок, он судорожно вытер вспотевший лоб. Пальцы его необычно дрожали. Взгляд стал беспомощным. Он кого-то ждал. Или чего-то ждал. Может быть, он боялся.

– Наверное, он болен, – пронеслось у меня в голове. – Это же дядя Бауыржан. С той охоты.

Мысль пронзила меня и застряла: тихо, но намертво. Как-то, как игла зашла под кожу. Тонко, точно, и осталась внутри.

– Я ведь его узнал. Узнал сразу. Пусть прошло столько лет. Борода и усы. Это всё можно изменить. Но глаза… – спросил я снова себя, отгоняя все всплывавшие сомнения.

Я попытался убедить себя, что ошибаюсь. Но внутри всё знало правду. Я отвёл взгляд. Сделал глубокий вдох. Пот проступил на ладонях. Галстук душил. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Всё тело словно застыло в ожидании. Когда я снова поднял глаза, он смотрел на меня, и его взгляд был уже другим. Не враждебным, а полным мольбы.

Он казался человеком, которому вынесли приговор, и теперь он ищет того, кто может его выслушать. Или простить. Он чуть поднял руку едва заметно, как если бы хотел что-то сказать, но не решался. Я почувствовал, что страх охватил меня. Почувствовал привкус ржавчины во рту. Если он подойдёт, тогда всё должно было измениться.

И в тот миг резко, как щелчок ветки в темноте, ко мне вернулись воспоминания. Запах сырого дыма. Шорох в траве. Скрип кузова машины на поворотах. И крик. Мой крик.

– Здравствуйте. Вы здесь работаете? – его голос прозвучал спокойно. Даже слишком спокойно.

Теперь моя уверенность, что я не ошибся в своих догадках, была запредельной.  Это, конечно, был он.

– Как тут уютно и тепло. Мне понравился спектакль, – продолжал он. – И ещё… Спасибо, что не забываете нас, пожилых и приглашаете на такие вечера.

Он посмотрел на меня чуть пристальнее.

– Мы с вами знакомы? Я спрашиваю, потому что вы всё время смотрели на меня.

Я замер. Всё внутри меня сжалось. Слова застряли в горле.

– Добрый вечер. Может быть, – я запнулся. Надо было что-то сказать быстро.

– Извините, я просто немного переволновался за своих учеников. Вы спрашивали… Да, наш актовый зал действительно уютный. Мы часто проводим здесь мероприятия. И всегда рады, когда зрителям нравятся наши представления.

Он чуть наклонил голову, явно не удовлетворившись моим ответом.