Жанузак Турсынбаев – Дотронуться до гало (страница 13)

– Я спрашивал: мы знакомы с вами?

Я молчал. Ответа не было. Даже и мне это на миг показалось подозрительным, что я тянул с ним. Но не могло быть простого ответа. Когда зал начал пустеть, я пропустил к выходу людей и немного отошёл в сторону. Переглянувшись с коллегами, помогавшими детям убраться на сцене, и приняв некое внутреннее решение, я подошёл к нему ближе. В голове стоял гул, но я всё равно решил представиться:

– Меня зовут Жигер. Жигер Демеуович. Я здесь преподаю физику.

Моё имя, сказанное вслух, будто ударило его и отозвалось звонким эхом. Он слегка отшатнулся и уставился на меня.

– Странно всё это. И всё же этого не может быть, – пробормотал он. – Вы давно живёте в Астане?

Он кивнул, как бы прогоняя видение. Стараясь упорядочить ход своих мыслей, было заметно, как он хотел не упустить важное для себя. Но все попытки, оборачивались против него: теперь он запинался, путая всплывавшие в своей голове вопросы. Его немного стало жалко, но надо было завершать диалог. Диалог, который нужен был нам обоим… Снова достав платок, он вытер им лоб. Чувствовалось, что платок этот уже не впитывал пот, а размазывал его вокруг.

– Чего же не может быть? – спросил я мягко. – Вы не закончили свою мысль. Да, конечно, я давно живу в Астане.

Губы его дрожали. Мысли путались, как клубок ниток в старых руках. Он колебался.

– Прости меня, сынок. Кажется, я немного переволновался. Со старыми людьми такое случается. Я хотел сказать… У меня был друг. Его звали Демеу. Его жену, кажется, звали Айнаш. И у них, кстати, был сын. Красивый, смышлёный малый.

Он замолчал, но вскоре продолжил:

– Да, у них точно был сын! Тогда он был подростком. Правда, я не помню его имени. Кажется, похоже на твоё. Как ты сказал? Тебя зовут Женис?

– Жигер… Меня зовут Жигер, – произнёс я, глядя ему в глаза.

Платок выпал из рук. Он побледнел.

– Значит, вы всё-таки вспомнили меня, дядя Бауыржан. А я вас узнал сразу. Столько лет прошло, – сказал я с лёгкой улыбкой, в которой сквозила и радость, и какая-то лёгкая грусть.

– Не говори. Времени и вправду немало утекло, – отозвался Бауыржан, с интересом разглядывая меня перед собой. – Как ты, сынок? Всё ли у тебя хорошо? Раз в школе работаешь – значит, всё не зря. Ты, выходит, тоже стал учителем, как и твой отец?

Он на секунду снова замолчал, будто что-то вспоминая.

– Хотя мы с ним трудились в разных местах, но знаешь, мы всегда считали его самым умным среди нас. Это я ему и тогда прямо говорил. И сейчас скажу. Вот так, сынок. Такой он был человек.

– И всё же я сейчас хотел бы не о нём. Лучше расскажите, как вы поживаете. Когда вы перебрались сюда, в Астану? Помню, вы тогда жили в Караганде. Я был совсем зелёным, ещё школьником, может, поэтому многое помню обрывками. А папы, кстати, уже давно нет с нами.

Дядя Бауыржан слегка склонил голову, и в глазах его мелькнуло что-то теплое, почти отцовское.

– Не продолжай, Жигер. Я всё знаю. Мы приходили тогда к вам домой. Выражали соболезнование. Понимаю, многое могло стереться из памяти. Случившееся было тяжёлым ударом. Если бы не случившаяся с ним авария, не те, проклятые осколки стекла, лишившие его зрения.

Он на мгновение умолк, затем продолжил с мягкой, даже почти нежной интонацией:

– Он говорил, что Всевышний лишил его глаз, чтобы он перестал видеть мир таким прекрасным. Не знаю, как насчёт вас, но мне он сказал именно это. Может быть, груз пережитого сделал своё дело.

После тех слов мне стало по-настоящему жалко нас обоих. Его – за то, что заставил самого вспомнить пережитое когда-то. Себя – потому что это касалось моего папу. Переубедить его, чтобы он так не думал, у меня так и не получилось.

– Он был человеком с несгибаемым характером. Кажется, его никто не мог ни в чём переубедить. Разве что ваша мама.

– Ты очень на него похож. Не только внешне. Признаюсь, я, скорее, отгонял мысли, что ты мог оказаться его сыном. Ну, или родственником. В тебе есть его спокойствие. Вернее, его взгляд. Он был человеком с большим, добрым сердцем. Но почему-то он очень любил выезжать с нами: будь то степь на охоту или даже на рыбалку. Еще хвастался, что это у него в крови от своего отца. Еще ружьё у него было. Так берёг его, что даже дотрагиваться не давал нам. Словно оберегал какую-то девушку. А как он в звёздах разбирался – будь добр! Целыми ночами мог смотреть в небо и рассказывать какие-то красивые легенды. Откуда он мог знать их все. Уму непостижимо! Может мы и выезжали с ним в степь лишь, чтобы услышать их. Я человек повидавший многое. Так вот, такого умного человека я никогда в жизни не встречал.

– Да уж… Что-то припоминаю такое. Он по-особому относился к звёздам. Кстати, он не рассказывал вам про Хирона? Не говорите: за оружием он, и правда, умел ухаживать. Всё повторял: «Женщина любит ласку, а ружьё – смазку». Порой вспоминаю, что он говорил нам, и удивляюсь, как в целом он относился к жизни. Он не всегда брал меня с собой. Разве что один раз…

Дядя Бауыржан вдруг оживился, вспомнив что-то важное:

– А мама твоя, Айнаш, как она? Она с тобой? Вы вместе живёте? Вот бы встретиться с ней и поговорить по душам. Мы с ней ведь тоже были знакомы. Хорошая женщина. Сильная.

На некоторое время задумавшись, он решил снова ко мне обратиться:

– А кто или что это Хирон? Не припомню такого. Уверен, если бы я услышал что-то похожее, то запомнил бы это. Я хотел бы узнать: сколько у тебя детей, Жигер? Наверное, они уже взрослые?

Невозможно было не видеть, как он хотел меня расспросить. Поэтому я старался молчать и не задавать лишних вопросов. И тогда он чуть прищурился и добавил:

– Жизнь, Жигер, иногда так неожиданно закручивает нас всех. А потом вот так – бац!  И сводит спустя годы. И мы сидим, словно и не было всей этой пропасти во времени.

Я понимающе кивнул и опустил взгляд:

– Мама сейчас в Туркестане. Она живёт со старшим братом. К нам она уже давно не приезжала. То здоровье её шалит, то заботы не отпускают. То с внуками возится, то с правнуками. Почти все женщины, увидев маленьких детей, сразу размякают. В этих крохах будто живёт особая магия. Что-то родное, тёплое и беззащитное. Может быть, это и держит их на земле. Им, я думаю, важно быть нужной и чувствовать свою значимость через заботу о других.

– Да, ты прав, сынок. Берегите свою маму. В них заключена большая мудрость. К сожалению, мы осознаём это слишком поздно. Я, конечно, не говорю про тебя лично. Я про молодых, в целом. Так что я понимаю тебя: твою загруженность делами и заботами. Но старайся находить время видеться с ней.

– Спасибо вам за совет, дядя Бауыржан. Я буду помнить ваши слова. В её мире всё вертится вокруг семьи, и ей это по душе. Мы скучаем. Я думаю, она тоже. Но она не жалуется. Мама у нас такая. Её любовь в делах и в заботе. В последнее время совсем ослабла она. Я ей обязательно расскажу, что видел вас. Уверен, она обрадуется.

– Передавай ей поклон. Тёплый, от всей души, – сказал дядя Бауыржан, тронутый тем, как уважительно ему я ответил.  – Иногда, кажется, только воспоминания и держат нас на плаву.

Он замолчал, и в воздухе повисла та самая тишина. Полная памяти, уважения и чего-то очень личного, что словами выразить было трудно. В этот момент я понял: я упускаю нечто действительно важное. Оно ускользало, как песок сквозь пальцы, как последняя капля воды в знойной степи. И чем сильнее я пытался ухватить это ощущение, тем быстрее оно исчезало. Это нужно было остановить.

– Может, эти слова выбили меня из колеи? Но какие именно? – мелькнуло в голове, и я не сразу заметил, как ко мне обратились мои ученики.

Дети, собираясь уходить, хотели попрощаться. Я проводил их взглядом, сдержанно, почти рассеянно пожелал удачи, напомнил быть осторожными. Это немного отвлекло, но позволило собраться с мыслями, хоть и не до конца.

Когда мы остались вдвоём, я шагнул ближе, неловко, будто не знал, как снять эту невидимую вину, повисшую в воздухе.

– Простите, что в принципе я задержал вас, – начал я тихо. – Знаете что… Давайте я лучше отвезу вас домой. Ведь я на машине. Всё-таки вы задержались тут из-за меня. Наверняка вас обыскались дома. Позвольте хотя бы так выразить свою благодарность. Ну и, конечно, извинения. А по дороге, если захотите, зададите ещё вопросы.

Он посмотрел на меня чуть устало и задумчиво. И, кажется, это тепло, действительно, было осязаемо.

– Даже не знаю, что вам ответить, Жигер, – произнёс он после короткой паузы. – Мне кажется, я уже многое у вас спросил… Или вы хотите расспросить меня ещё об отце?

Я молча кивнул. Не хотелось разрушать эту тонкую, почти хрупкую тишину, которая вновь легла между нами. Как покрывало, укрывающее всё лишнее.

Мы направились к выходу. Я надел куртку, он – лёгкий плащ, который зашелестел в темноте, словно сухая листва под ногами в октябре.

На улице нас встретил влажный воздух и глубокий вечерний полумрак. Машина, дожидавшаяся у обочины, после всего сказанного казалась особенно уютной. Как может свет в окне, когда возвращаешься домой после долгой разлуки.

Мы сели в салон. Я повернул ключ, и двигатель мягко заурчал, словно понимал: этим вечером ему предстоит быть свидетелем необычного разговора. Мы ехали молча. И в этой тишине звучало больше слов, чем можно было бы произнести вслух.