Жанузак Турсынбаев – Дотронуться до гало (страница 11)

Их запахи едва цеплялись за землю, за редкую траву, за воздух. Но и они уже растворялись. Смешиваясь с другим – тяжёлым и металлическим. Смертью.

Он знал и носил её. Дарил её добыче с точностью, с уважением, как силу. Как право. Но теперь она пришла не за теми. Теперь она была здесь, у его логова, и смеялась. Не звуком, а присутствием. Беззвучно и леденяще. Как та, что не спрашивает разрешения.

Медленно приблизившись, он осторожно захотел разбудить её. Надеясь на то, что ещё мог всё изменить. Хоть что-то. Шерсть поднялась на загривке. Мышцы застыли, наполненные первобытным страхом. Он не зарычал и не завыл. Лишь вдыхал запахи, что вдруг нахлынули. Тёплый мех, молоко, щенячьи дыхания, их возня и уже только тени. А следом, чужие, бездушные глаза. Довольные лица. Злые ухмылки.

Волк замер. Словно вся боль, что когда-либо была на свете, воткнулась в его сердце одновременно. И в этом молчании было больше крика, чем могла бы вместить даже степь. И, может, даже небо.

Он лежал рядом с ними долго. Так долго, что день и ночь сменяли друг друга, попеременно грея и остужая его тело. Он не сдвинулся, даже когда первый снег накрыл его с головой, как саван. Никто не знал, чего он ждал. Может, смерти, чтобы уйти с ними. А может, мести, чтобы остаться ради них.

Когда чужие запахи вокруг начали утихать, в нос вдруг ударил резкий, пронзительный запах крови у лапы волчицы. Он вернул его в реальность. Это была не звериная кровь. Это была оставленная человеком противная капля крови. Но и её было достаточно, едва уловимый, теперь он резал обоняние, как след дичи. Этот неприятный запах был ему знаком. Слишком знаком, что он не мог спутать его ни с чем другим. Он знал, где раньше чувствовал его. Знал, кому он принадлежал. Его загривок вздыбился. Шерсть поднялась волной. Уши легли назад. Он посмотрел вдаль, за горизонт, туда, где ждал ответ. Где ждал враг. Он снова стал собой. Тем, кого боялись все в степи. Умным. Хитрым. Сильным. Тем, кого лучше не трогать…

Каждая клетка его тела наливалась силой, точно перед решающим прыжком. Тело переполнялось энергией мести. Мышцы крепли, а дыхание вырывалось в рваный рык. Месть, что зародилась внутри, несла в себе неизбежный ужас. Расплата, после которого не осталось бы и тени сожаления. Лишь запах крови в промёрзлой траве и ни единого живого свидетеля.

И тогда, поднявшись над логовом, над телами тех, кого он любил, он в последний раз вдохнул запах земли и завыл. Долго. Глухо. С болью, что рвала сердце. С тревогой, что летела в ночь.

Глава 3

Слухи

       Я помню отчётливо, как в ту ночь я проснулся в огне. Жар охватил тело мгновенно, нестерпимый и выжигающий. Казалось, по венам течёт не кровь, а нечто раскалённое, прожигающее всё живое. Позже мама говорила, что я стонал, звал кого-то, бредил. А я помню только обрывки. Вязкий мрак, липкий, как пот на лбу. Грудь будто придавило плитой. Мысли дробились, глаза застилала пелена, а каждый вдох отзывался тупой, глубокой болью.

Почему-то я всё пытался встать и пройти к чему-то. Но тело не слушалось. Ноги стали ватными. Всё казалось чужим и надломленным. Я валился обратно в постель, а сны или что-то, похожее на них, накатывали снова. Где заканчивается реальность и начинается лихорадочный бред, было невозможно понять.

Мама рассказывала, что я шептал, будто кто-то сидит рядом и зовёт меня по имени. Но стоило вслушаться, как всё исчезало, оставляя только гул в ушах и липкую, выматывающую слабость.

Так прошли дни. Или недели. Время потеряло форму. Остался только жар, боль и одиночество. Гнетущее, вязкое и неотступное. Мир сузился до размеров комнаты. До шороха простыней. До маминого уставшего дыхания, когда она не отходила от меня ни на шаг.

Прошло тридцать семь лет. Я всё тот же Жигер. Я стараюсь нести это имя с тем достоинством, которое вложил в него мой отец, веря в мою силу. Наверное, было бы неправильно винить во всём тот день, когда всё случилось. Но вскоре после этого папа заболел.

Врачи пытались его лечить. Я помню, как он всё равно старался шутить со мной, но его шутки уже были не такими, как раньше. Помню, как он пытался скрыть от меня, насколько ему тяжело. Я знал это потому, что ночами он стонал. Мне было его бесконечно жалко. Все попытки помощи со стороны врачей оказались тщетными. Через полгода его не стало. Тогда ему было столько же лет, сколько сейчас мне.

Он, наверное, представлял себе меня крепким, с уверенным голосом и прямым шагом. Но моя сила оказалась другой. Тихой. Невидимой. Не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы не позволить страху сломать. Не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы подниматься снова.

Иногда я думаю: разочаровался бы он, увидев, каким я стал? Не воином. Не героем. А человеком, который просто держится. Иногда из последних сил. Иногда ради тех, кто рядом. Может, он и не ждал от меня побед. Наверное, он надеялся на стойкость. На ту, что остаётся, когда всё рушится. На ту, что любит, даже когда больно. На ту, что становится опорой, даже если сама едва держится.

Теперь у меня есть семья. Жена и сын. Я стал тем, кто уже сам заботится о других. Тем, кто держит за руку и говорит:

«Я рядом. Всё хорошо. Ты не один».

Я выбрал ту же профессию, что и отец: учу детей физике. Логике, формулам и законам движения. Но особенно люблю её парадоксы. Там, где реальность начинает спорить сама с собой. Где появляется глубина. Смысл. Красота.

Живя между прошлым и настоящим, я ощущал напряжение. Оно не отпускало. Учило держаться, когда нет опоры. Учило идти вперёд, даже если шаги были наугад. Быть сильным и уязвимым одновременно и при этом не терять себя.

Мне нравится видеть лица, в которых вдруг загорается понимание и искра. Будто внутри них включается свет. Особенно, когда сложное перестаёт пугать и становится вызовом. Почти игрой. Почти магией.

Дети любят мои уроки. Потому что я даю им право ошибаться. Искать. Сомневаться. И находить. Тогда между нами возникает нечто большее. Тогда класс – это не просто место, а общий мир, где можно почувствовать себя первооткрывателем. В такие моменты я сам возвращаюсь в детство. Туда, где ещё не было боли, жара и теней. Где были только тетрадь, карандаш и тихая надежда, что всё только начинается.

Я не рассказываю им о себе. Им это не нужно. Моя боль – моя. Но, может быть, они чувствуют: я понимаю больше, чем должен. Потому что знаю, как легко утонуть в себе. Знаю, как страшно, когда боль кажется больше мира. Поэтому я с ними не только как учитель. Я с ними как тот, кто когда-то сам забыл, что значит быть сильным. Но научился быть настоящим.

Иногда, когда в классе шум, когда они спорят, перебивают, смеются, я просто смотрю на них и думаю: пусть у них будет по-другому. Пусть будет свет. Пусть никто из них не узнает, что значит проснуться в огне. Когда мир сжимается до одного дыхания и каждая клетка тела кричит.

Но ночью в тишине я всё ещё слышу голос. Шёпот. Словно кто-то зовёт. Я знаю, что тени той ночи не ушли, а просто затаились. Ждут. Следят. Напоминают.

Может быть, именно тогда я понял: нужно записывать всё, что со мной происходит, и всё, что я чувствую. Бумага и карандаш всегда были рядом. Иногда я даже рисовал. Так, как видел это будто наяву. Эти дневники я хранил с особой бережностью. Когда-нибудь я надеялся открыть их и прочитать. Там был я. Настоящий. Такой, каким не всегда позволял себе быть в жизни.

На этих страницах не было лжи. Только честность. Она была скомканная, неловкая и местами пугающая, но живая… Строки дрожали: от бессилия, от гнева, от тоски и, может даже, от надежды. Иногда просто от усталости, застывшей в пальцах. Я писал, когда не мог говорить. Я рисовал, когда слова не складывались, внутри всё рвалось на клочки. Может быть, именно это, возможность быть собой хотя бы на бумаге, и удержало меня тогда. Иногда мне казалось, что эти страницы слышат меня лучше, чем люди. Они не перебивают. Не советуют. Не говорят: "Ты преувеличиваешь или лжешь". Не делают вид, что понимают. Просто принимают всё как есть: злость, слёзы, одиночество и страх.

Особенно страх. Он не уходил. Он лишь менял форму. Сначала это было ощущение, будто я падаю внутрь себя, где нет дна. Потом что-то сжималось внутри и не отпускало. Я просыпался по ночам, не помня, где нахожусь. Подолгу сидел в темноте, боясь пошевелиться. Казалось, любое движение может всё разрушить. И всё, что я тогда мог, – это снова взять карандаш. Потому что писать было легче, чем дышать. Это не сразу изменило меня.

Тогда в детстве я просто выжил. А потом началось настоящее. Родители говорили: мне помогли Ангелы-Аруаки. По-видимому, они встали между мной и смертью. Чтобы я жил. Чтобы смог продолжить путь. И странное дело, я до сих пор верю, что на самом деле всё так и было. Верю глубоко.

Так что, оглядываясь назад, я знаю: если бы не они, всё бы закончилось в ту ночь. Понимание пришло позже. Когда я научился различать тени в углах памяти. Когда понял: страх не всегда кричит. Иногда он шепчет. Обрывочно. Словно издалека. Когда осознал, что боль не всегда резкая. Бывает и другая, та, что живёт в тебе тихо. Долго. Как незваный гость, которого не выгонишь.

Я долго молчал об этом. Даже сам с собой не говорил. Казалось, стоит назвать всё вслух, и оно тогда могло вернуться. Жар, тени и одиночество. А может, и хуже. Но молчание тоже болезнь. Медленная и глубинная. Та, что выедает тебя изнутри.