Жанузак Турсынбаев – Дотронуться до гало (страница 2)

Но вот, наконец, он отложил брюки в сторону и остался стоять, слегка наклонив голову. Он вглядывался в светлое пятно, которое лужа на полу отражала от слабого света, пробивающегося через окно. Он долго молчал, его пальцы теперь машинально теребили уголок старой газеты, как будто пытаясь найти в ней какой-то ответ.

Я стоял в дверях, не решаясь войти, ведь мне казалось, что в этот момент даже воздух был напряжен, наполнен мыслями, которые он не хотел озвучивать. После чего он вздохнул, тихо пробормотал себе под нос: «Не те уже…» – и вдруг развернулся ко мне, заметив, что я стою там, не издав ни звука. Его взгляд был немного растерянным. Как будто он сам только что понял, что что-то упустил, но не мог точно сформулировать, что именно. Я хотел спросить, что он имеет в виду, но вместо этого промолчал, зная, этот момент не нуждается в словах.

Папа посмотрел на меня. И тогда я заметил, что его глаза стали не такими, как раньше. В них было что-то неопределенное, почти ускользающее. Как те последние осенние дни, которые мы все ощущаем, но не можем удержать.

Не дожидаясь вопроса от него, я решил заговорить первым:

– Папа, вы ищете те брюки, которые в последний раз надевали на охоту? Мама их тогда постирала и отложила. Хотите, я принесу их вам? Я быстро.

– Да, сынок. Так было бы лучше, – ответил он, слегка улыбнувшись, будто немного растерянно, но с теплотой.

– Спасибо, – тихо добавил он. – Да, я вспомнил, что сам просил её об этом, но почему-то забыл. Кстати, я ещё кое-что вспомнил: у меня есть дела на чердаке дома. Я скоро вернусь, и мы продолжим наш разговор. Договорились, Жигер?

Я кивнул. Стало чуть легче, словно воздух между нами очистился от чего-то давнего и невысказанного. Вскоре он спустился с чердака и, присев на лавку, подозвал меня к себе. Собираясь сказать нечто важное, он попросил меня сесть рядом и продолжил:

–Знаешь, – сказал он после паузы, – время идёт вперёд, а я так и не сводил тебя на охоту. Думаю, пора это исправлять.

Он посмотрел на меня, потом в сторону, как бы взвешивая слова.

– Завтра воскресенье. Тебе отдыхать. А ко мне приедут приятели из города – хотим съездить поохотиться на фазанов. Не хотел бы ты поехать со мной? Посмотришь, как всё это бывает. Так что скажешь, сынок?

Через некоторую паузу, мысленно перебирая в уме слова, он продолжил:

– Ты ведь видел фазанов только на картинках, верно? Вот и увидишь их вживую – как они ловко и грациозно бегают, а затем, как по волшебству, могут вдруг взмыть в воздух, вырываясь из-под ног. Я и сам не горю желанием ехать с ними – просто давно обещал. А если ты поедешь, то будет иначе. И, может быть, ты попробуешь пострелять из дедовского ружья. Что скажешь на это, Жигер?

Я удивлённо посмотрел на него.

– Папа, вы, правда, хотите взять меня с собой? Я мечтал об этом. И я… Я правда постреляю из ружья?

Он улыбнулся.

– Конечно. Почему нет? Надо же когда-нибудь мужчине нажать на курок ружья. Знай, Жигер, в последующем, это ружье станет твоим. Даже по прошествии многих лет, я стараюсь обходиться с ним как можно аккуратно. Значит, оно и тебе успеет послужить с достоинством. У казахов есть одно из важных понятий в культуре. Оно символизирует семь величайших ценностей или сокровищ, которые почитаются в нашем народе. Мы все знаем, что эти ценности – идеал, к которому стремится каждый уважающий себя казах. Надеюсь, ты понял, что я имею в виду. Это «Жеті қазына». Простыми словами – это семь главных сокровищ! Ружьё ассоциируется с ценностями мужчины – воина. Поэтому оно включено в этот список ценностей.

– Спасибо вам за всё, папа – ответил я сразу, и, немного подумав, добавил: – Мне только маму предупредить…

– Да, конечно, – сказал он. – Думаю, она не будет против. И передай ей, пусть накроет на стол. Нам не помешало бы подкрепиться перед дорогой.

Я заметил, как он улыбнулся – грустно, но тепло. Через некоторое время, запыхавшись, я стоял перед ним с протянутыми руками.

– Именно эти вещи я и искал, сынок, – сказал он, поднимая потёртый рюкзак с пола.

– Чего он только не повидал… Ни одна моя охота не обходилась без него.

Он аккуратно похлопал по рюкзаку, словно по плечу старого друга.

– Его нельзя стирать в горячей или тёплой воде. Никогда.

Папа немного замолчал, как бы прислушиваясь к воспоминанию.

– Кровь от дичи, когда попадает на ткань – она будто запекается. Навсегда, так что потом не отстирать. Ни мылом, ни щёткой.

Его взгляд остановился на мне, и он слегка улыбнулся.      – Мама твоя это тоже знает. Поэтому она стирает его холодной водой. Это я так, к слову, сынок. Чтобы помнил.

Вдруг он неожиданно замолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше. Прокашляв, он всё же продолжил:

– Лучше один раз услышать и запомнить на всю жизнь, чем жить в неведении.

В его словах не было назидания – только простота. Так говорят те, кто знает цену мелочам, за которыми стоит время. Он провёл рукой по старой ткани, бережно, как по чему-то живому. Со стороны казалось, что он что-то проговаривал.

– Да, местами он потертый – это ничего. Главное, он всегда приносит мне удачу. Знаешь, к некоторым вещам так привыкаешь, что они становятся частью тебя. Как будто несут с собой всё прожитое.

Он взглянул на меня – и в его глазах светилась та самая, особая благодарность, которую не выражают словами.

– Спасибо, сынок, – тихо повторил он. – И всё равно с утра меня не покидает необычное ощущение, что что-то должно случиться, – закончил он после паузы, не глядя на меня.

Я хотел спросить, что именно он имеет в виду, но передумал. Такие слова не требуют уточнений. Они просто остаются висеть в воздухе, как утренний туман, из которого может возникнуть всё что угодно – и тревога, и воспоминание, и предчувствие. Он снова посмотрел на вещь в своих руках – то ли на старую куртку, то ли на одеяло – и словно исчез на мгновение, уйдя в себя.

– Раньше я не придавал этому значения, но с возрастом всё чаще ловишь себя на мысли, что в простых вещах скрыто больше, чем кажется на первый взгляд.

Я понимающе кивнул. В комнате повисло особенное безмолвие. То, что появляется между людьми, когда говорить больше нечего, но молчание становится даже важнее слов.

Он медленно поднялся, оставив вещь рядом на стуле. Я видел, как его силуэт растворяется в свете из окна, и вдруг понял: сейчас он был самым настоящим. Настоящим в своей слабости, в своей памяти и в этой тишине, которую я запомню навсегда. Я хотел что-то ответить, но замолчал. Казалось, сейчас лучше просто сохранить ее. Тишину, которая была не пустой – в ней было понимание.

Вскоре мама позвала нас к столу. Разогретый с вечера бешбармак был аккуратно разложен по тарелкам, от которых ленивыми струйками тянулся ароматный пар. В центре стола на чистой скатерти лежал нарезанный крупными ломтями хлеб. Рядом с папиной тарелкой покоился разрезанный на четвертинки лук – привычное дополнение к трапезе. Мы ели молча, не спеша, будто стараясь продлить этот момент – тихий и семейный. Я старался тянуть каждый кусок, наслаждаясь вкусом и, вместе с тем слушая, как папа, между делом начал рассказывать о своем, как оказалось, незапланированном выходе на охоту.

– Ко мне должны заехать мои приятели. Помнишь, Айнаш, я рассказывал, – сказал он, обмакнув хлеб в бульон. – А далее уже все поедем на одной машине. Сначала – за проводником, он из соседнего села. Парень толковый, знает угодья, как свои пять пальцев. Без него – никуда. Да ты ведь знаешь Болата. Я про него говорю.

– Да, конечно, я помню всё, – ответила она быстро, почти машинально.

Из его слов становилось понятно, что это не просто встреча старых друзей, а почти ритуал. Собраться вместе, вспомнить молодость, поделиться байками у костра, проверить, не потерялась ли за год меткость и терпение.

– Не знаю, как оно пойдёт, – продолжил папа, глядя в окно. – Погода может подвести. Но и полагаться на машину не хочется. Лишь бы успеть приехать до ночи.

Мама ничего не сказала, только чуть заметно улыбнулась. Видно было, что она слышала всё это не в первый раз и понимала, что охота для него не только ради добычи. Это было частью чего-то большего и личного.

Я вдруг подумал, что за этими простыми рассказами скрывается целая жизнь. И что когда-нибудь, возможно, я так же буду рассказывать кому-то о старых друзьях, поездках и важных мелочах, которые делают воспоминания настоящими.

Папа отложил ложку, вытер руки о край салфетки и, взглянув на меня, сказал:

– Ну что, Жигер, раз еще не передумал, то и тебе надо собираться. Пора уже тебе увидеть, как оно бывает по-настоящему. Будет потом чем похвастаться перед друзьями-одноклассниками.

Гостей дожидаться долго не пришлось. Завидев меня у крыльца, они дружелюбно улыбнулись и, проходя мимо, похлопали по плечу. Я поздоровался и, не мешая взрослым, отошел в сторону – решил понаблюдать. Их было трое. Двоих – дядю Куаныша и дядю Бауыржана я знал. Они, хоть и нечасто, приезжали к нам с семьями. А вот третий был мне незнаком.

– Демеу, рад видеть тебя в добром здравии. Ассаламу алейкум, дружище! – первым заговорил дядя Куаныш, обращаясь к моему отцу. – Гляди-ка, и сын твой подрос – настоящий джигит! По одёжке его я вижу, что он с нами. Я прав, Демеу?

– Уагалейкум ассалам, друзья. Добро пожаловать! Да, сыну уже тринадцать. Куаныш, как добрались? Да, если вы не против, то я хотел его взять с нами.