Жанузак Турсынбаев – Дотронуться до гало (страница 1)

Жанузак Турсынбаев

Дотронуться до гало

Дотронуться до гало

Основано на реальных событиях.

Пока человек не сдаётся, он сильнее своей судьбы…

Эрих Мария Ремарк

Глава 1.

Ледяное сердце

Раньше меня звали иначе. К моему имени добавляли «Ледяное сердце», и это мне не нравилось. В те дни мой взгляд был холоден, а мир вокруг казался пустым и безразличным. С тех пор я мечтал быть просто собой, без ярлыков, которые навязывали другие. Одна жизнь казалась мне слишком короткой, чтобы вместить всё, кем я хотел стать. Поэтому я создал другую – жизнь, в которой мог просто быть собой, без масок и чужих ожиданий.

Может, Всевышний и подарил мне этот мир, как ребёнку, – с любовью, ласково, не жалея красок. Но я не чувствовал этой любви. Она проходила мимо, как тепло от печки в комнате, в которой ты не живёшь.

Родители были вечно заняты своими делами, заботами, чем-то важным и для меня недоступным. Старшие брат и сестра учились в других городах, редко приезжали, ещё реже писали. Мне казалось, что вся родительская любовь, если она вообще была, с самого начала предназначалась не мне. Я был словно позже всех пришедший гость. Тот, кому не приготовили ни места, ни слов.

У меня не было друзей. Вернее, я их сам не хотел заводить. Может, именно поэтому я и не интересовался ничем. Не тянулся ни к играм, ни к книгам, ни к людям. Мне не хотелось ни общаться, ни дружить. Одиночество было не привычкой, скорее, естественным состоянием, а может, защитой от этого мира.

Иногда, правда, ко мне заходил соседский мальчик. Он пробовал заговорить со мной о чём-то своём, бессвязном, перескакивал с темы на тему, как птица с ветки на ветку. Его слова звучали для меня, как шум ветра, бестолковый, не за что зацепиться. Я просто сидел и слушал вежливо, не отвечая. Его фразы казались глупыми, нелепыми, зачастую слишком живыми. А во мне не было отклика. Мне нечего было дать взамен. И вскоре он перестал приходить. Он нашёл других. Тех, кто отвечал, кто смеялся в ответ на его странные истории, кто мог поддержать разговор. А я… Я даже не заметил, когда это произошло. Только тишина стала глубже, и дни одинаковыми.

Хотя, пожалуй, имел смысл упомянуть его. Это именно он впервые назвал меня Ледяным сердцем. Сказал это не в шутку, не ради прозвища, а как приговор. Вслух при других. В его голосе звучало то самое разочарование, что накапливается долго, скапливается каплями, как ржавчина на лезвии. Это была месть – тихая, почти изящная, за то, что я никогда так и не откликнулся. За то, что я не поддержал ни одной из его глупых фраз и не рассмеялся в ответ.

Он хотел дружбы. Или хотя бы признания. А я был, как ледяная стена. Гладкий, немой, отталкивающий. Сначала я подумал, что мне всё равно. Прозвище не задело. Я и правда не чувствовал ничего. Ни боли, ни злости, ни даже обиды. Но с тех пор в каждом взгляде случайного прохожего, в каждом молчании за обедом мне начало мерещиться: они все знали. Будто это имя, Ледяное сердце, приклеилось ко мне, как невидимая метка. И уже не имело значения, кто я на самом деле. Со временем я и сам начал в это верить.

Моё имя Жигер. Так назвал меня отец, вложив в это слово надежду на мою силу и стойкость. Долгое время я и «Жигер с Ледяным сердцем» были одним целым. Но однажды я захотел сбросить обе эти маски. Тогда я создал другую – жизнь, где я остался один в бескрайней степи, покинутый всеми. Я ушёл в свой вымысел, став осознанно трусом и беглецом от реальности. Там мне предстояло преодолеть испытания и найти тех, кто мог бы понять меня. Но этот поиск растянулся на годы и стал главным вызовом моей жизни.

В нём я растворялся как тень. Исчезал, словно камень, сброшенный в бездну прошлого. Но я не учёл одного: всю жизнь я смотрел на мир одним глазом. Хотя у меня их было два, и я видел всё ясно. Один глаз видел мир таким, какой он есть, другой – таким, каким он мог бы быть. Эта двойственность раздирала меня, заставляя жить между реальностью и мечтой. Между тем, кем я был, и тем, кем хотел стать.

Шли годы, и воображаемая степь перестала быть пустой. Я начал встречать других, таких же потерянных, как я, но с искрами надежды в глазах. Мы делились историями, учились друг у друга, и я понял, что сила не в бегстве от себя, а в принятии себя. С холодом, страхами и мечтами. Но потом я осознал, что всё это было иллюзией. Может, именно моя способность создавать вымышленные миры и спасла меня? Ответы всё ещё ускользают. Время, возможно, раскроет их. Или это должен сделать я, тот, кто боится принять реальность, погружённый в мир, который разрушает всё вокруг.

Жигер – не просто имя, а обещание, данное мне отцом, но, увы, не исполненное мной. У меня нет сил и надежды, и я больше не бегу, а иду вперёд, зная, что любая степь, какой бы пустынной она ни казалась, скрывает путь домой.

Моя история началась с отца – человека, чья увлечённость завораживала меня с детства. Неважно, занимался ли он делами по дому в свободное от работы время или вечерами, с почти ритуальной точностью, заряжал латунные гильзы, готовясь к охоте. Каждое его действие было выверенным, словно он знал их с рождения. Так мне казалось тогда, и я не мог думать иначе. Его страсть к делу, будь то мелочь или нечто значительное, была заразительной. Он старался передать мне всё, что знал, и делал это с удивительным мастерством.

Моего папу звали Демеу. Он преподавал физику в школе. Маму звали Айнаш, она работала медсестрой в поликлинике. Авторитет отца – и в школе, и за её пределами – был непререкаем. Даже мои школьные друзья восхищались им и хотели быть похожими на него. Он был добрым и отзывчивым, старался никого не обидеть. С чужими детьми он говорил с особым трепетом, и это удивляло всех, вызывая тёплую улыбку. Его умение находить подход к людям, видеть в каждом что-то ценное, делало его особенным. Я смотрел на него и думал: как можно быть таким цельным, таким настоящим?

Но, несмотря на его уроки и теплоту, я рос с чувством, что мне чего-то не хватает. Может, дело было в том, что я пытался уместить себя в его тень, в его идеалы.

Мама моя говорила, что я похож на него. Я такой, как он: всегда сам с собой, без эмоций. Ведь папа, по её словам, никогда не проливал слёз. По крайней мере, она этого не видела.

На самом деле он видел в этом слабость. Его мир был чётким, как формулы физики, а мой – зыбким, как пески моих фантазий. Пески, что ускользали каждый раз, когда я пытался встать на них твёрдо. Он жил среди логики и точных величин, а я – среди образов, что рассыпались, стоило мне захотеть их удержать. Эти вымышленные степи стали моим убежищем, но и проклятьем. Я бежал от себя, от ожиданий отца, от его идеального мира. Но его уроки всё равно прорывались в мою жизнь.

Иногда я вспоминал, как он учил меня смотреть на звезды, объясняя их движение, или как он, заряжая гильзы, говорил: «Делай всё с душой, Жигер, и результат придёт». И я понял, что его сила была не в точности движений, а в умении быть собой – даже в мелочах. Да, его страстью была охота. Вернее, как он говорил, – общение с природой. Он не боялся быть уязвимым, не боялся мечтать, но всегда оставался в реальности.

До сих пор помню его рассказы под звёздным ночным небом – о кентавре Хироне. Он был одним из самых известных героев древнегреческой мифологии: мудрый, добрый и справедливый. Он говорил, что Хирон был сыном титана Кроноса и океаниды Филиры. Был великим учёным, врачом, астрономом и наставником многих героев – Ахилла, Ясона и Геракла.

Но сильнее всего врезалась в память история его смерти.

Геракл случайно ранил Хирона отравленной стрелой, смазанной ядом Лернейской гидры. Бессмертный кентавр не мог умереть, но и страдания его не прекращались. Чтобы избавиться от боли, он добровольно отказался от бессмертия, передав его Прометею. В награду за этот поступок Зевс вознёс Хирона на небо, превратив в созвездие Стрельца.

Как же тогда мне хотелось узнать, зачем он это сделал. Но отец странно молчал. Как молчали звёзды над нами – мерцая таинственно, будто скрывая от меня ответ. И это молчание казалось невыносимым. Быть может, он хотел, чтобы я сам нашёл смысл в этой истории? За годы поисков, бесконечных вопросов и разбитых зеркал я понял лишь одно – и это открытие потрясло меня. Хирон – не просто миф. Не просто имя. Он символ раненого целителя: того, кто лечит других, оставаясь сам израненным. Он знал боль так глубоко, что мог говорить с чужими ранами на одном языке. Но свои он не мог залечить. И в этом было что-то страшное и прекрасное одновременно. А я… Я так и не нашёл своего Хирона. И, может быть, именно поэтому я так часто смотрел в небо. Молча. Словно ждал, что звёзды однажды ответят.

Теперь, стоя на краю своей воображаемой степи, я вижу, что отец дал мне больше, чем знания или навыки. Он дал мне пример того, как жить в согласии с собой. Я иду вперёд, неся в себе его уроки и свои мечты, зная, что любая степь, какой бы пустынной она ни казалась, скрывает путь домой. Я учился смотреть на жизнь обоими глазами: один видит прошлое, другой будущее. В этом равновесии я старался обрести себя.

В эти последние осенние дни погода стояла на удивление морозной. Даже и ветер, который непрестанно гнул к земле вершины кронтополей вдали, будто взяв перерыв, готовился к чему-то неизвестному. Папа, возвратившись рано с работы, суетливо возился со старыми вещами в сарае. Несколько раз он пробовал примерять на себя свои брюки. Застегивая их, скашивал взгляд в сторону, пытаясь вспомнить, когда последний раз носил их, а потом, неудачно потягивая ткань, снова снимал их с себя. В его движениях было что-то неуловимо настойчивое, будто он не просто примерял старые брюки, а пытался вернуть себе часть прошедшего времени, забытые моменты, которые, возможно, он давно оставил за пределами своей памяти.