Жанна Пестряева – Любовь без сценария. Снято на реальных чувствах. (страница 4)

Но красивая – не значит любимая.

Иногда, после близости, Рума плакала. Тихо, чтобы не услышали за ширмой. Джими замечал, но не спрашивал. Просто гладил по голове, как ребёнка, и молчал.

– Почему ты молчишь? – шептала она сквозь слёзы. – Скажи хоть что-нибудь.

– Что сказать?

– Скажи, что я тебе нужна.

– Ты нужна.

– Не так. По-настоящему.

Он вздыхал. Поворачивался на спину, смотрел в потолок.

– Я не умею по-настоящему, Рума. Я ещё не встретил ту, в которую влюблюсь.

Она знала. Знала его историю, знала, как он рос без матери, с отцом-пьяницей, с братьями, которым он безразличен. Знала, что внутри у него – выжженная пустыня. Но надеялась, что её любви хватит, чтобы там что-то выросло.

Она иногда плакала, била его подушкой, грозилась уйти. Но не уходила. Потому что идти ей было некуда.

Так они и жили: вместе, но порознь. Джими работал, Рума слонялась по дому, смотрела телевизор, ссорилась с жёнами братьев. Конфликты случались каждый день.

– Твоя опять мои серьги брала! – кричала Ляля.

– Не брала я ничего! – визжала Рума в ответ.

– А кто брал? Сами ушли? Ног у них нет.

Джими затыкал уши и уходил во двор. Ему было стыдно. За неё, за себя, за этот цирк.

Всё кончилось в один день.

У Ляли пропал браслет. Не простой, а золотой, с камнями – подарок Саввы на годовщину свадьбы. Она носила его редко, берегла, хранила в шкатулке под бельём.

А тут заглянула в шкатулку— нету.

Ляля подняла крик. Перерыла всю комнату, обвинила всех подряд, даже собственных детей. Обыскали весь дом. Ничего.

– Это она, – ткнула Ляля пальцем в Руму. – Больше некому. У неё руки загребущие, я давно замечаю.

– Докажи! – заорала Рума.

– Докажу.

Ляля подошла к тумбочке в углу, где Рума держала свою косметичку – атласную, потрёпанную, с облезлыми цветами. Рума рванулась к ней, но Ляля уже открыла.

Браслет лежал сверху, на помадах и тенях. Блестел, как ни в чём не бывало.

В комнате стало тихо.

– Вот, – Ляля подняла браслет двумя пальцами, будто дохлую мышь. – Смотрите, люди.

Рума побелела.

– Я не брала! – закричала она. – Не брала! Кто-то подбросил! Это она сама подбросила, чтобы меня оговорить! Она давно от меня хочет избавиться.

Никто не поверил. Слишком очевидно. Слишком громко.

Савва вошёл в комнату, посмотрел на браслет, на Руму, на Джими, который стоял в углу, вжав голову в плечи.

– Собирай манатки, – сказал он Руме коротко. – Убирайся. Чтобы духу твоего здесь не было.

– А он? – Рума ткнула в Джими. – Он со мной!

– Он остаётся, – отрезал Савва. – Ты воровка.

– Я с ней.– Джими сжал кулаки.

Тут Рума заметалась, запричитала, бросилась к нему:

– Джими! Скажи им! Скажи, что я не брала! Ты же мой муж!

– Ляля, Рума она… не такая.

– Не такая, а браслет у нее в косметичке оказался.

– Может ты не туда положила?

– За дуру меня считаешь? – возмущалась Ляля.

– Валите отсюда— потребовали братья.

Рума и Джими собрали вещи за пять минут. Дверь за ними захлопнулась.

В доме повисла тишина. Братья переглянулись. Наконец-то избавились от лишнего рта, как и хотели. Но на душе будто кошки скребли. Эта история с браслетом потрепала нервы.

Джими и Рума пошли по ночной дороге. Куда – неизвестно. Просто шли, потому что останавливаться было нельзя.

Ночь застала их в городе. Денег не было, знакомых тоже. Рума предлагала поехать на вокзал, но Джими отказался – там полиция, могут забрать. Лето было тёплым, и он решил, что можно переночевать под мостом.

Мост был старый, железнодорожный. Под ним пахло мочой и сыростью, но местами сохранился сухой бетон и зеленая трава. Джими нашёл угол, постелил свою куртку.

– Ложись, – сказал Руме.

Она легла, прижалась к нему. Дрожала.

– Холодно?

– Нет. Противно.

Он промолчал. Смотрел в чёрное небо, видное из-под моста, и думал о том, как до такого докатился. Иногда человеку кажется, что он уже дошёл до самого дна. А потом выясняется – снизу есть ещё один этаж.

Рядом сопела Рума. Воняло бензином и крысами. Где-то вдалеке шумели поезда.

Джими смотрел в небо и думал, что утром надо будет искать работу. И жильё. И как-то выживать.

А ещё думал о том, что когда-нибудь обязательно встретит ту, ради которой захочет стать лучше. Ту, которая будет смотреть на него не как на собственность, а как на человека.

Но это будет потом. А пока – ночь, мост, и Рума, которая дышит в плечо.

Утром он проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Рума ещё спала, свернувшись калачиком на его куртке. Джими сел, потёр лицо ладонями.

Вокруг просыпался город. Лаяли собаки, где-то загудела электричка. Жизнь продолжалась.

– Вставай, – он тронул Руму за плечо. – Пошли.

– Куда?

– Искать, где жить.

Она открыла глаза, посмотрела на него мутным спросонья взглядом. И вдруг улыбнулась – впервые за долгое время.

– А знаешь, – сказала она. – Я ведь никогда не спала под открытым небом. Страшно, тёмно. И очень холодно ночью.

– Потерпи, нужно найти работу. А там и жилье.

Они пошли по утреннему городу, два изгоя, которых выгнали свои. И никто из них не знал, что ждёт впереди.