Жанна Пестряева – Любовь без сценария. Снято на реальных чувствах. (страница 3)

Мама вздохнула:

– Богатым всегда простые не нужны. Но ты держись, дочка. Может, обойдётся.

Аня кивнула

– Если познакомил с родителями, значит замуж скоро позовёт. – пролепетала Аня, хотя в глубине души сама не верила в это чудо. Не обойдётся. Но попробовать стоило.

2 глава.

Табор стоял за городом, в низине. Место, честно говоря, такое, что нормальный человек там и собаку бы жить не пустил. Зимой ветер гулял так, будто специально искал, кому бы ещё простуду подарить. А летом, после дождей, грязь стояла неделями – липкая, вязкая, как совесть у мелкого жулика.

Несколько старых домов на сваях, пара облезлых фургонов, сараи, сколоченные из того, что когда-то, возможно, было досками. И всё это стояло здесь десятилетиями. Никто цыган не выселял. Да и куда их выселять? Государство у нас иногда любит делать вид, что проблемы не существуют. Если их не видно из окна кабинета – значит, их и нет.

В одном из этих домов и родился Джими.

Отец пил. Не просто выпивал по праздникам, как приличные люди, а пил так, что даже праздники начинали выглядеть скромно. Запои длились неделями. В редкие трезвые промежутки он работал – скупал металл, торговал на рынке, но денег всё равно не хватало. Но деньги у него в руках держались примерно так же, как вода в решете – появлялись и тут же исчезали. Причём исчезали в направлении ближайшего ликероводочного магазина.

Мать Джими была тихой, забитой женщиной, которую муж давно превратил в тень. Она боялась всего – отца, соседей, даже собственных детей. На любой окрик она вздрагивала. Она была похожа на запуганное животное.

Когда Джими было тринадцать, она умерла. Просто не проснулась однажды утром. Врач сказал – сердце. Джими знал: её сердце оказалось слишком слабым, не выдержало жизни с отцом.

После смерти отца Джими остался в доме старшего брата Саввы. Формально дом считался общим – достался от родителей, и по цыганским законам все братья имели на него право. Но Савва был старшим, а значит, главным. Его слово становилось законом.

Савва был мужчина крупный, шумный, с привычкой говорить так, будто каждое слово – приказ. Он не любил лишних разговоров. Если сказал – значит, так и будет.

В доме, кроме Саввы, жили ещё два брата – Роман и Илья. Оба женатые, оба с детьми.

Роман был практичным человеком. У него уже было трое детей, и он смотрел на жизнь просто: главное – прокормить семью. Остальное потом.

Илья был мягче. Но мягкость его быстро исчезала, когда дело доходило до бытовых споров. А споры в таком доме происходили каждый день.

Роману досталась комната побольше, потому что у него было трое детей. Илья с женой и двумя погодками ютились в самой маленькой. Джими выделили угол в общей комнате – проходной, где постоянно кто-то ходил, гремел посудой, орали дети и бранились женщины.

Место нашлось в углу общей комнаты, на старом матрасе, который пах так, что поначалу Джими не мог уснуть, первое время его тошнило. Но привык. Ко всему можно привыкнуть.

Братья его не замечали. Жёны братьев – тем более. Для них он был лишним ртом, который приходилось кормить. Джими старался зарабатывать. Работал на рынке: таскал мешки, грузил коробки, помогал торговцам. Любая шабашка подходила. Деньги отдавал в общий котёл, но благодарности не получал.

– Мало, – бурчала жена Саввы, Ляля, пересчитывая мятые купюры. – Другие вон по сколько приносят. А ты…

Она не договаривала, но Джими и так знал, что она думает. «Приживало, дармоед, обуза».

Он молчал. Уходил в свой угол и смотрел в потолок.

Иногда человек лежит и смотрит в потолок не потому, что там интересно. А потому что потолок – единственное место, которое не смотрит на него с осуждением. И тогда он думал. Когда-нибудь он уйдёт отсюда.

Когда-нибудь. Потом.

Рума появилась через несколько лет после того, как он переехал к братьям. Ей было пятнадцать, а ему шестнадцать. Она жила в фургоне на соседней улице с тёткой, потому что родителей у неё не было – отец сидел, мать замёрзла прошлой зимой. Тётка была рада сплавить племянницу с глаз долой и не возражала, когда Рума начала пропадать у Джими.

Джимми её не звал к себе. Она сама пришла. Увидела его в общем дворе, прицепилась, как репей:

– Эй, красавчик, чего скучаешь?

– Я вовсе не скучаю.

Она не отставала. Приходила каждый день, садилась рядом, болтала без умолку, смеялась, трогала за руку. Братья посмеивались:

– Гляди, Джими, баба сама в руки идёт. Бери, пока дают.

Они начали встречаться. Рума водила его в компанию, знакомила с подругами, хвасталась: «Смотрите, какой у меня парень!» Джими чувствовал себя экспонатом. Но не возражал.

Цыганские законы в таборе были простыми. Если парень приводил девушку в дом и они начинали жить вместе, это считалось почти браком. Никакой регистрации, никаких бумаг – просто факт. Родители, если они есть, могут возмутиться, но если девушка согласна – значит, так тому и быть.

Рума была согласна. Более чем.

Рума впечатляла своей внешностью. По-цыгански яркая, с чёрными глазами и пухлыми губами, которые всегда просили поцелуев. Джими с ней почувствовал себя мужчиной.

Она говорила только о себе. О том, как она хороша, как все на неё смотрят, какие подарки ей дарят. Она требовала внимания постоянно, ревновала к каждому столбу, закатывала скандалы, если Джими смотрел не на неё.

– Ты мой! – кричала она. – Только мой! Слышишь?

– Слышу, – нехотя отвечал Джими, Но в этом было приятное, что он нужен, востребован. За долгие годы никчемности нашёлся человек кому он небезразличен. Но в то же время он понимал, что Рума очень цепкая, от неё так просто не вырвешься. Навсегда быть в её тисках не входило в его планы.

– Я к тебе перееду, – заявила она однажды. Не спросила, а поставила перед фактом.

Джими смутился и пожал плечами:

– Хочешь – живи. Только здесь и так тесно.

– Ничего, потеснимся.

Так Рума появилась в доме братьев. Ей выделили место на том же матрасе, рядом с Джими. Жёны братьев косились, но молчали – не их дело. Савва только хмыкнул:

– Смотри, парень, кормить её сам будешь. Лишний рот нам не нужен.

Джими кивнул. Он и не рассчитывал на помощь.

Первое время Рума старалась быть полезной. Помогала по хозяйству, нянчилась с детьми, даже готовить пыталась. Но быстро поняла, что её никто не ценит, и заскучала.

Яркая, шумная Рума, любила распускать длинные волосы, чтобы все видели, какие они у неё шикарные. Чёрные, большие глаза подчеркивали её красоту. Жёны братьев, особенно Ляля, смотрели на неё с завистью. Сами они давно превратились в замученных бытом тёток, вечно беременных или с младенцем на руках. А Рума ходила как пава, и мужики провожали её взглядами.

Джими это бесило. Не то, чтобы ревновал – просто Рума вела себя так, будто он – её собственность, а она – королева, которая снизошла до простого смертного.

– Ты мой, – говорила она, виснув на нём при всех. – Только мой. Слышишь?

– Слышу, – отвечал он, обнимая её изящную талию.

В доме старшего брата Саввы было тесно всегда. Люди, дети, вещи – всё перемешалось, и найти отдушину для себя казалось невозможным. Но по ночам, когда все засыпали, у Джими и Румы был общий матрас, как остров, где они уединялись. Потом они купили диван у заточника ножей.

Старый, скрипящий, с пружинами, которые впивались в спину, он стоял в самом углу общей комнаты, отгороженный ширмой из старого покрывала. За этой ширмой начинался их мир – маленький, душный, но хотя бы свой.

Рума любила эти ночи. Не столько за близость, сколько за возможность прижаться к Джими, чувствовать его тепло, слышать дыхание. Днём он был чужим – молчаливым, отстранённым, часто смотрящим куда-то мимо. А ночью, в темноте, он становился ближе. Хотя бы телом.

Она сама приходила к нему. Сама тянулась, сама находила его губы, сама расстёгивала рубашку. Джими не отказывал. Но и не искал сам.

– Почему ты молчишь? – шептала она сквозь слёзы, лёжа на его плече. – Скажи хоть что-нибудь.

– Что сказать?

– Скажи, что я тебе нужна.

– Ты нужна.

– Не так. По-настоящему.

Он вздыхал. Поворачивался на спину, смотрел в потолок.

– Я не умею по-настоящему, Рума. Меня не учили.

На следующую ночь она старалась особенно. Целовала его шею, грудь, проводила руками по спине, шептала нежности. Он отвечал, но как-то механически, будто выполнял работу. Тело отзывалось – тело не обманешь, – но глаза оставались холодными.

Рума чувствовала это. Всем своим нутром, каждой клеточкой чувствовала, что она для него – лишь способ забыться. Просто тёплая, доступная, всегда рядом.

– Посмотри на меня, – просила она.

Он посмотрел. Но в темноте его глаза казались чёрными дырами, в которых ничего не отражалось.

– Ты красивая, – говорил он. И это было правдой.