Жанна Пестряева – Любовь без сценария. Снято на реальных чувствах. (страница 2)

Аня положила себе салат. Попробовала – вкусно, но слишком много всего намешано.

– Вкусно, – сказала она, чтобы что-то сказать. – А что вы туда ложили?

Повисла тишина. Мать замерла с вилкой в руке, отец поднял брови. Сергей кашлянул.

– Что положили? – переспросила мать с нажимом на последнем слове.

– Ну да, – Аня покраснела, понимая, что сказала что-то неправильно. – Очень вкусно.

– Спасибо, – холодно ответила мать. – Там оливки, креветки, немного рукколы.

Дальше ужин продолжался в напряжённой вежливости. Аня чувствовала, как на неё смотрят – оценивают, взвешивают, примеряют, как неудобную, но симпатичную вещь, которую можно взять, а можно и не брать.

Когда она вышла в туалет, то услышала обрывок разговора из кухни. Мать Сергея говорила тихо, но отчётливо:

– …на мордашку ничего, конечно. Но слова не правильно говорит, манер нет. Серёжа, ты уверен? Бедняжка. Из грязи в князи…

Отец что-то пробурчал в ответ, и Сергей раздражённо сказал:

– Мам, перестань.

Аня покраснела. Она вдруг ясно ощутила разницу миров. В её доме говорили «ложить». В этом – «класть». И разница была не только в глаголах.

Она замерла за дверью, прикусив губу. Хотелось провалиться сквозь землю. Или убежать. Но она не убежала. Гордость – это последнее, что остаётся, когда ничего больше нет.

Вернулась за стол, допила чай, улыбнулась на прощание.

В машине Сергей молчал. Аня тоже молчала. Он понял, что она слышала последние фразы в свой адрес. Только когда подъехали к её дому, он сказал:

– Ты не обижайся на них. Они старого поколения, им нужно время, чтобы принять человека, не похожего на них.

– Я не обижаюсь, – ответила она. – Я понимаю.

Но внутри всё кипело. Понимала она одно: для них она – диковинка, забавный зверёк из другого мира. И никакой Серёжа не сделает её своей в этом мире.

Родителям она не понравилась. «Скромная, красивая, из простой семьи», – сказала его мать, и Аня поняла, что «из простой семьи» значит «не из их круга, не подходит».

Ей было всё равно, что думают родители. Лишь бы он забрал. Лишь бы вызволил из семьи. Окажется ли упрямым, чтобы пойти против воли родителей?

––

Девушка почти влюбилась. Вернее, она позволила себе поверить, что влюблена. Когда Сергей обнимал её, она закрывала глаза и представляла, что это навсегда. Когда он говорил о будущем – о совместной квартире, о детях, о спокойной старости, – она кивала и улыбалась, хотя внутри что-то тонко, едва слышно возражало.

Что-то не так. Но что – она не могла понять.

Сергей был хорошим. Правда. Спокойным, уверенным. Аня сначала радовалась. Разговаривает ровно, без истерик, без пафоса, смотрел прямо, не суетился. После всех её штормов он казался тихой гаванью. В его мире всё было аккуратно разложено по полочкам: работа, планы, отпуск два раза в год, правильные слова в нужный момент. Таких обычно показывают в рекламе банковских вкладов – положил деньги и спи спокойно.

Но однажды Аня поймала себя на странной мысли. Она заметила одну деталь: Её настораживало, что он не спрашивал как она проводит вечера, чем увлекается, какие у неё трудности, радости. Когда разговор подходил к болезненным темам, он мягко, интеллигентно, как хирург в дорогой клинике, переводил его в безопасную сторону.

Ему нравилась Аня в формате «лайт». Красивая, тихая, благодарная. Та, что улыбается и не перегружает реальность подробностями. Та, у которой максимум драмы – не тот цвет помады.

А настоящая Аня…

С пьяной матерью, которая могла ночью перепутать кухню с коридором. С Баро и хлебом на семь кусков – в его аккуратную картину мира не вписывалась.

Там не было графы «нестабильное детство». Там не было пункта «училась не плакать». Там вообще не предполагалось, что человек может вырасти в отчаянных условиях. И Аня это чувствовала. Она замечала, как Сергей чуть напрягается, когда разговор становится тяжёлым. Как его настроение портится, когда речь заходит о реальности без фильтров. Она понимала всё. Не глупая. Она вообще из тех, кто жизнь изучал не по книжкам, а по звуку хлопающей двери и по интонации шагов в коридоре. У неё слух на правду – как у музыканта.

Потому что когда долго тонешь, ты не устраиваешь экспертизу спасательного круга. Ты не спрашиваешь сертификат качества. Ты хватаешься. Даже если это соломинка. Даже если она декоративная – из интерьерного магазина.

И в глубине души Аня рассуждала по-своему, по-житейски:

«Может, и правда не надо ему знать каких-то подробностей?

А потом внутри тихо отвечал другой голос:

«Нет. Любовь – это когда не боятся услышать».

– Не думай о плохом, – говорил он. – Всё наладится.

И Аня старалась не думать. Она даже позволяла ему немного больше, чем стоило бы: поцелуи, объятия, долгие вечера в его съёмной квартире… Она чувствовала, что становится зависимой. От его тепла, от его запаха, от его тела.

Однажды ночью, лёжа рядом с ним (он дремал, а она смотрела в потолок), Аня вдруг поняла, что не знает о нём ничего важного. Какой у него характер, чем увлекается? Умеет ли прощать и мириться? Сам Сергей ничего о себе не рассказывал и о ней знать ничего не хотел. Но она гнала эти мысли. Сергей – её шанс. Единственный. Надо держаться за этот шанс. Аня приняла его правила игры и решила стать удобной. Не хочешь слушать – не буду говорить.

––

В то утро мама была почти трезвой. Редкое событие, которое Аня научилась ценить, как драгоценный подарок. Она сидела на кухне, закутавшись в старый халат, и пила чай из треснутой кружки, глядя в окно на серое зимнее небо.

– Ань, иди сюда, – позвала она. – Посиди со мной.

Аня вошла, настороженно оглядываясь – не прячется ли где Баро с похмелья. Но в квартире было тихо. Дядя ушёл по своим делам, дети ещё спали.

– Хочешь чай? – спросила мама.

– Налей.

Они пили молча. Потом мама сказала:

– Ты в ПТУ когда последний раз была? Небось прогуливаешь опять?

– Не прогуливаю, – Аня вздохнула. – Была вчера. Нас учили стричь каскад. Манекен давали.

– Получается?

– Вроде да. Преподавательница сказала, руки от природы поставлены. Только практики мало.

Мама улыбнулась. Редкая, робкая улыбка осветила её измождённое лицо.

– Молодец, дочка. Будешь парикмахером – заживём. Людям всегда стричься надо.

– Ага, – Аня тоже улыбнулась, хотя внутри кольнуло.

– Заживём. С Баро? С ним не получиться. Он же сущий зверь.

– Ты это, учись! – мама замялась и сделала вид, что про Баро не было реплики. Наверное его боялась или любила. Хотя нет, это странно, вряд ли любила. Скорее не хотела остаться одна. Сама то не подарок.

И как ни в чём не бывала мама сказала:

– Аня, не бросай учёбу. Я вот ничего сейчас не умею. Раньше швеёй работала, а теперь по рынкам, да уборкам. А ты сможешь, дочка. У тебя получиться.

– Смогу, мам. – Аня помолчала, собираясь с духом, – Мам, может ты закодируешься?

– Ты не понимаешь, дочка, для меня это как анестезия. С выпивкой время быстрее идет и веселее.

– Мам, да ты какой-то бред говоришь!– вспыхнула Аня, – Баро каждый день всех гоняет. Дети плачут. Ты плачешь. Я плачу. А тебе весело.

Агния ничего не возразила. Не оправдывалась, ничего не доказывала. Потом она перевела разговор на другое и спросила:

– А тот военный, Серёжа, он что, серьёзно к тебе?

– Серьёзно, – Аня опустила глаза. – Познакомил меня со своими родителями.

– Ну и как?

– Нормально… – Аня помедлила. – Они люди хорошие, обеспеченные. Квартира у них большая, чистота, картины на стенах. Мать его всё расспрашивала, кто мы да откуда.

– А ты?

– А я сказала, что учусь, что семья у нас простая. Она кивала, но по глазам видно – не очень ей это.