Жанна Пестряева – Любовь без сценария. Снято на реальных чувствах. (страница 1)
Жанна Пестряева
Любовь без сценария. Снято на реальных чувствах.
Часть первая
1 глава.
В тот вечер погода была такая, будто небо решило сэкономить на краске. Серое, ватное, без единого намёка на просвет. «А чего притворяться? Всё равно радоваться нечему». Ветер шёл по дворам, как полицейский – медленно и с подозрением.
Аня стояла перед старым зеркалом в потёртой деревянной раме – таким, которое видело больше семейных драм, чем востребованный психолог. Зеркало помнило бабушку, потом молодую Агнию, потом скандалы, потом бутылки.. и, возможно, лучшие времена, когда в этом доме ещё смеялись. Теперь в нём отражалась Аня.
Девушка красивая. Это признавали все – даже те, кто обычно скуп на комплименты. Тонкие черты лица, голубые глаза, густые, с легкой волной чёрные волосы. Красота, которая как будто случайно оказалась не по адресу. Потому что глаза у неё были не семнадцатилетние. В них была усталость человека, который уже трижды выплатил ипотеку, развёлся и пережил кризис среднего возраста. Ей шёл семнадцатый год. А чувствовала она себя на сто.
– Ань, хлеба! – донеслось из кухни.
Это Алёнка. Семь лет, организм растущий, аппетит стабильный, мечты простые – чтобы кусок был потолще.
Аня механически нарезала буханку на семь частей. Себе – самый тонкий ломтик. Не из героизма. Из привычки. В их доме героизм не поощрялся, а выживание – да.
Дом, кстати, жил своей отдельной жизнью. Он скрипел, вздыхал, пах перегаром и тушёной картошкой. В нём обитали пятеро детей, мать по имени Агния – женщина с красивым именем и сложной судьбой, – и дядя Баро.
Баро – персонаж колоритный. Крупный, с тяжёлым взглядом и манерой говорить так, будто вокруг все безнадёжно глухие. Вошёл в дом как гость, остался как хозяин. Такие люди вообще редко спрашивают разрешения. Они просто появляются – навсегда.
Днём он был относительно мирным. Как медведь, который ещё не вспомнил, что он медведь. К вечеру, после пары бутылок, начинался спектакль. Громкий, эмоциональный, с элементами физкультуры.
– Чего здесь толкёшься? Работы мало? – раздалось у Ани за спиной.
Она вздрогнула. Не от слов – от интонации. У Баро голос был такой, будто каждое предложение он начинал с угрозы.
– Ужин готовлю.
– Готовит она… Деньги бы лучше приносила.
Интересная логика. Сам он, правда, деньги приносил редко, но критиковать любил постоянно. Некоторые люди считают, что если громко говорить, то автоматически становишься правым.
Агния, мама Ани, когда-то была красавицей. Из тех, на кого мужчины смотрят и теряют координацию. Швея от Бога, говорили соседи. Потом муж ушёл. И бутылка стала утешителем. Потом сломанная берцовая кость. Асимметрия таза. Потом инвалидность. Потом фраза «всё кончено» – и окончательный уход в туман.
Теперь она сидела на кухне, в старом халате, с треснутой кружкой. Лицо ещё хранило следы былой красоты, но возраст побеждал.
Аня смотрела на неё иногда и думала: а вдруг я тоже так? Вдруг красота – это просто временная акция? И хотя красота не делает автоматически счастливой, но прибавляет положительных эмоций к настроению.
Днём Баро ещё держал себя в руках. Но стоило ему выпить – а пил он почти каждый вечер, – как начинался ад. Он мог разнести всё вокруг, мог ударить мать, мог сорваться на детях.
В доме, кроме Ани, жили ещё четверо её братьев и сестёр, в том числе общая с Баро – их с матерью дочь, маленькая Злата, которой не исполнилось и трёх. Аня нянчилась со всеми. Она не была старшей сестрой – она была мамой. Для всех мамой. И даже для своей мамы. Она штопала, стирала, таскала уценённые овощи, следила за уроками, гасила ночные истерики. У неё не было подросткового бунта. Она не имела на него ресурса. Кормить, мыть, гладить, мирить, успокаивать. Своей жизни у неё не было. Она даже мечтать толком не умела – потому что мечта без денег в их доме считалась роскошью.
И тут появился Сергей.
Погода в тот день была неожиданно солнечной. Такой обманчивый весенний день, когда кажется, что жизнь может быть другой. Аня привела младших в зоопарк – бесплатно. Единственное слово, которое в их семье звучало с уважением. Впечатлений осталось на неделю.
Дети носились у клеток, а Аня стояла в стороне, прислонившись к ограждению. Она стояла у вольера с кенгуру. Смотрела, как та носит детёныша в сумке, и думала, что Петьке к зиме нужны ботинки. Кенгуру, кстати, выглядела спокойнее, чем она, ведь её детёныши не нуждались в обуви.
– Разрешите угостить ваших малышей мороженым?
Она обернулась.
Перед ней стоял мужчина в форме. Высокий, аккуратный, с тем спокойствием в глазах, которое появляется у людей, чья жизнь расписана по графику.
– Они не мои, – сказала она. – Это братья и сёстры.
Он облегчённо улыбнулся. Возможно Аня ему приятнее была без собственных детей.
У него была хорошая, открытая улыбка.
– Тогда тем более. Разрешите?
Она разрешила. И сама не заметила, как согласилась выпить с ним кофе, пока дети лижут эскимо на лавочке.
Его звали Сергей, ему было двадцать два, он учился в военной академии. У него была квартира на окраине, родители-городская интеллигенция и никаких проблем, кроме служебных.
– Ты очень красивая, – сказал он просто, без намёка на пошлость. – И грустная. Почему?
Она пожала плечами. Не рассказывать же первому встречному про пьяного Баро и вечно голодных детей.
– Жизнь такая, – ответила уклончиво.
– Где учишься?
– На парикмахера.
Сергей взял её номер. Через день он позвонил, а Ане срочно нужна была модель на мужскую стрижку и она предложила Сергею. Он согласился. Так начались их отношения.
Сергей казалось был идеальным. В смысле – идеальным для неё, для той Ани, которая мечтала вырваться из семейного гнезда. Он водил её в рестораны, где официанты подавали на белых тарелках и салфетки пахли крахмалом. Он дарил цветы – настоящие, в хрустящей плёнке, а не те вялые гвоздики, которые продавали у метро. Он покупал ей одежду – скромно, но со вкусом, чтобы не смутить своих родителей, с которыми однажды наметил познакомить.
Перед визитом инструктировал:
– Не красься ярко. Говори поменьше. Улыбайся.
Это была не просьба. Это был дресс-код.
Знакомство с родителями Сергея состоялось через полгода после их первой встречи в зоопарке. Аня послушно надела тёмное платье, которое он же и купил, убрала волосы в аккуратный пучок, наложила минимум косметики. В прихожей у зеркала задержалась, вглядываясь в своё отражение. Из зеркала смотрела девушка, которую можно было принять за студентку педагогического – скромная, тихая, незаметная. Именно такой её хотели видеть.
Квартира родителей Сергея находилась в центре, в старом кирпичном доме с высокими потолками и лепниной на фасаде. Аня оробела ещё на подходе. В парадной у входа сидела консьержка. Когда они вошли, она улыбнулась молодой паре.
Лифт, казалось, пропитался духами и дорогим табаком, в подъезде было чисто и тихо – ни тебе пьяных соседей, ни кошачьего запаха.
Пахло чистотой и чужими доходами.
Дверь открыла мать Сергея – высокая, холёная женщина лет пятидесяти, с укладкой и в жемчугах. Она окинула Аню быстрым взглядом, задержалась на обуви (туфли, купленные на рынке на распродаже) и посторонилась:
—Меня зовут Тамара Васильевна. Моего супруга Анатолий Денисович.
Отец – с газетой, взгляд внимательный, оценивающий.
– Проходите. Серёжа нам много о вас рассказывал.
Отец сидел в кресле с газетой. Поднялся, пожал руку (пожал! как взрослой), кивнул:
– Здравствуйте, Анна.
– Здравствуйте, – ответила она и тут же поняла, что сказала слишком громко, что выдавало её нервозность.
Ужин проходил в большой столовой с тяжёлыми шторами и хрустальной люстрой. Аня старалась сидеть прямо, не горбиться, не класть локти на стол. Она следила за каждым своим движением и от этого чувствовала себя деревянной.
– Анна, вы где учитесь? – спросила мать, подливая ей чай.
– В училище, на парикмахера.
– А-а, – протянула та с лёгкой улыбкой. – Полезная профессия. Всегда при деле.
Отец хмыкнул в усы и уткнулся в тарелку.
– А ваши родители? – продолжила мать.
– Мама домохозяйка, – осторожно сказала Аня. – Папы нет.
– Разведены?
– Ушёл, когда я маленькая была.
– Понятно, – кивнула мать, и в этом «понятно» слышалось: «Из неполной семьи, из бедных, из тех, кто тянется к сыновьям культурных людей».