Жанна Никольская – Куница (страница 3)

–А Денис где? – ничего другого спросить Ирина не нашлась – настолько ее ошеломила эта чуждая картина – супруга лениво почитывает мистические романы, тогда как муж (отнюдь не пожилой и лысый толстячок-неудачник, а высокий, грациозный, с насмешливыми глазами и “голливудской” улыбкой) кашеварит на кухне, ничуть, похоже, не выказывая недовольства таким положением вещей.

–Дениска в детской, – пояснила Ольга, не уловив и тени неприятного удивления ни во взгляде, ни в интонациях подруги (или сделав вид, что не уловила), – Что-то там из кубиков строит… – и позвала: “Серж!”, а когда Серж появился в дверях гостиной, с половником (!) в руке, спросила, чем занят сынишка.

–Башню строит. Похоже, Эйфелеву, – ответил Ручьёв, после чего поинтересовался, чего дамы желают – чай или кофе?

–Мне чай на сей раз, – сказала Ольга, – Так и быть. Некрепкий. А тебе, Ириша?

Ира собралась уже ответить, что ей ничего не нужно, и вообще она на минутку заскочила – за методическим пособием по изучению английского языка, которое ей Ольга обещала дать… но неожиданно подумала – а почему бы и нет? Почему бы не отбросить, наконец, идиотские российские стереотипы, заставляющие современную женщину быть одновременно и кухаркой, и посудомойкой (от донельзя фальшивой рекламы уже тошнит), и нянькой… да, вдобавок, кормилицей семейства? Что, лучше было бы, если б Ольга, замотанная и несчастная, сейчас возилась бы у плиты, одновременно вытирая сопли ребенку, а Сергей вальяжно расположился бы у телевизора, смотря футбол и потягивая пиво (как в свое время поступал бывший Ирин Игоречек?) И насколько бы Ручьёв в этом случае был бы ей симпатичен (если симпатичен вообще)?

Посему она тоже сказала, что будет чай, и минут через семь Сергей явился уже с подносом, где находились и чашки с блюдцами, и изящные ложечки, и сахарница, и розетка для варенья, и вазочка с вафлями… и даже молочник, наполненный, правда, не молоком, а сливками.

–Спасибо, милый, – небрежно поблагодарила его Ольга, и тут до Иры дошло, что (невероятно!) Ручьёву, кажется, даже приятно так ухаживать за женой (словно мигрень – хворь не исключительно вымышленная и вообще присуща прогнившей западной аристократии и абсолютно чуждая российским бабам (даже таким красавицам, как Ольга Витальевна).

Спустя пять минут Ира уже напрочь забыла обо всех своих комплексах, и они с Олюшкой непринужденно болтали как на типично “женские” темы, так и на общие (обсуждение последних фильмов, книг…) Оказалось, что и актеры им нравятся одни и те же, и одинаково они не любят “дамские” романы (тут, правда, Ира слегка покривила душой – под настроение она все же почитывала Даниэлу Стил (которую Ольга на дух не выносила, равно как прочих пишущих дам).

Потом в гостиную заглянул Дениска, пригласив обеих dame (mama и tante Иру) полюбоваться своим “зодчеством”, а затем и Сергей заявил, что обед готов, и Ирину, конечно, радушно пригласили к столу… Впрочем, она успела перебить аппетит чаем с вареньем и вафлями и отказалась. А Ольга не отказалась (Ира обратила внимание, что чай Олюшка пила без сахара и едва прикоснулась к вафлям. Позднее она узнала, что Ольга вообще не слишком любит сласти).

Уходя, Ирина поймала себя на мысли, что… так попросту не бывает. Какая-то сказочно счастливая семья – красавица жена, заботливый муж, прелестный малыш… Почему же ей не удавалось отделаться от ощущения, что время от времени (нечасто, но все же) она улавливает во взгляде глубоких (и обычно теплых) глаз Ольги скрытую тоску? А во взгляде Сергея (когда он не устремлен на жену и ребенка) – скрытую же холодную настороженность, почти угрозу, предупреждение – мол, я к тебе расположен лишь до тех пор, пока к тебе расположена моя женщина, однако, стоит тебе…

Стоит – что? Какую такую угрозу Ира, безобидная трудолюбивая мать-одиночка может нести Ольге?

Правда, Олюшка порой действительно выглядела странно беззащитной – такой же беззащитной выглядит прелестная весенняя бабочка или цветок мака… словом, что-то красивое и одновременно – очень хрупкое.

Может, поэтому муж Ольги и казался Ирине, при всем своем обаянии, каким-то хищным, а порой даже и опасным?

Может, поэтому. Или по какой-то еще причине. Или вообще ей все это мерещилось из-за чрезмерной мнительности…

Ясно было одно – самой Ирина подобного мужчину не заполучить никогда.

Может, поэтому она и ощущала себя неудачницей?..

* * *

3.

Ручьёв

– Привет, мамочка! – счастливо воскликнул Дениска, с готовностью отодвигая от себя тарелку с доеденной овсянкой (овсяную кашу он не любил ужасно, но сегодня Ручьёв схитрил, заварил пакетик овсянки с добавленными туда кусочками каких-то сухофруктов, так что ребенок съел кашу куда охотнее, чем обычно), – Мы старались не шуметь, чтобы ты не разбудилась, но ты все равно…

– Проснулась, – машинально поправила супруга, бросая на Ручьёва короткий, но выразительный взгляд. Взгляд, который сказал ему, во-первых, что уловка его не сработала, а во-вторых, похоже, признание из него вытянут куда раньше, нежели он намеревался его сделать.

“Господи, – смятенно подумал он, – Ну дай ты мне всего-то пару дней, еще пару беспечных, беззаботных дней…”, а затем столкнулся с чистым и слегка недоумевающим взглядом сынишки – и окончательно схудилось. “Что ж ты за сволочь, Ручьёв?” Ибо если Ольга-Олюшка хрупка и беззащитна в основном лишь с виду, то ребенок-то четырехлетний – он как воспримет исчезновение папы? (минимум на полгода, а максимум…)

“А максимума быть не должно, – холодно и отстраненно (как обычно в критические моменты) подумал уже не Сергей Ручьёв (любящий муж и не менее любящий отец), а жесткий, временами жестокий, умеющий считать даже не на два – на несколько (!) ходов вперед майор госбезопасности “Вульф”, – Не должно быть этого максимума, по определению. Ты выполнишь свою миссию и вернешься. К НИМ вернешься, к тем, кого любишь, как утверждаешь, больше самого себя. Ну так и докажи это… и не малодушничай, наконец! Однажды тебе уже пришлось совершить донельзя дерзкий (и прямо скажем, не совсем согласующийся с законом) поступок, и тогда на кону стояли не только твоя свобода и жизнь, но и еще нескольких доверившихся тебе людей (в том числе и той, что сейчас смотрит на тебя вопросительно; женщины, обладающей (увы!) слишком обостренной интуицией…) И ты их подвел?”

“Не подвел, – угрюмо ответил Ручьёв мысленно самому себе, – И теперь не подведу. В лепешку разобьюсь, но не подведу”.

“В лепешку – это лишнее, – иронично возразило его же альтер-эго по прозвищу “Вульф” (Волк), – Ты уж постарайся вернуться целым и невредимым. А сейчас… не тяни кота за тестикулы, наконец! Какая разница, когда ты ЕЙ скажешь – сейчас или сорока восемью часами позже… в любом случае ведь скажешь, не станешь это перекладывать на полковника Валентина Павловича Журавлева (которого она больше знает, как Палыча), верно? Не станешь. Следовательно…”

– Что-то не так, Серж? – негромко спросила она, отлично подмечающая не только изменения мимики его лица – изменения выражения глаз (а сейчас его взгляд определенно метнулся).

– Ничего… особенного, – выдавил Сергей из себя (заставил себя выдавить), – Ладно, отведу Дениса в детсад, тогда и поговорим.

– Хорошо, – на мгновение ее взгляд тоже потемнел, но она еще меньше него хотела, чтобы малыш уловил напряжение между родителями, посему чмокнула Дениску в щечку, взъерошила его мягкие пшеничные вихры и, сказав: “Тогда пойду умоюсь”, удалилась в ванную комнату.

И, похоже, решила не просто умыться, но и душ принять, ибо, когда он выходил вместе с сынишкой за дверь, она (Олюшка) все еще оставалась в ванной комнате.

…Обычно он сам отвозил Дениса в детсад и сам же его забирал (правда, часто заезжал вечером вместе с Ольгой), так что воспитательницы привыкли к такому заботливому папаше (попросту не желавшему из какого-то дурацкого суеверия, чтобы Ольга лишний раз садилась за руль автомобиля).

“Но теперь ей придется делать это каждый (почти каждый, выходные исключим) день”, – вкрадчиво вклинился в мысли подлый “Вульф”, и Ручьёв решил заодно поговорить с Ольгой и на тему поездок общественном транспорте… впрочем, она все равно поступит как сочтет нужным. Лишь раз она вынуждена (именно вынуждена!) была ему подчиниться… хоть и тогда, если подумать, у нее имелась альтернатива.

Как ни странно, эта, последняя, мысль его успокоила. Она сильная, она куда сильнее, чем думают окружающие (которым зачастую бросаются в глаза лишь ее красота и, соответственно, уязвимость, напрямую с ней связанная). Даже он, Ручьёв, порой забывал, насколько она сильная, а в действительности… достаточно вспомнить слова врача, принимавшего у нее роды: “Ни разу не вскрикнула, не застонала…– сказал тот с некоторой даже озадаченностью, – Терпела боль – а боль, скажу вам, настолько адская, что мужчине и вообразить сложно, – до последнего и только за час, пока не начались собственно роды, стала скрипеть зубами и сыпать непонятными ругательствами… Мне показалось, даже не на одном, а нескольких иностранных языках…”

“На четырех”, – машинально уточнил Ручьёв, на что врач лишь удивленно покрутил головой – мол, если бы все роженицы были такими выносливыми, работа б его значительно облегчилась…