Жанна Майорова – От прилива до отлива (страница 5)

Данные собраны. Гипотеза подтверждена: состояние субъекта критическое. Пора переходить к действию. Но не к грубому вторжению. К системному, осторожному вмешательству.

Она испекла хлеб. По магловскому рецепту, вручную. Действия – замешивание теста, ожидание, тёплый запах – снова успокаивали. Получилась простая, но вкусная буханка. Она завернула её в чистую льняную салфетку.

Это был не акт доброты. Это был тест. Пробный шар. Первый контакт на максимально нейтральной, практической территории – еда.

Подойдя к белому дому ближе, она увидела больше деталей. Краска облупилась. Окна были грязными. Синяя дверь выглядела неухоженной. Никаких следов магии, никаких защитных чар. Только магловская замшелость и заброшенность.

Поставила свёрток с хлебом на крыльцо у двери. Не стала звонить или стучать. Оставила и ушла, чувствуя себя одновременно глупо и стратегически верно.

На следующий день пришла снова.

Хлеб исчез.

На том же месте стояла пустая тарелка, аккуратно вымытая. Никаких других знаков.

Значит, он ел. Значит, не настолько мёртв, чтобы игнорировать базовые инстинкты. И мыл посуду. В этом был призрак привычки, намёк на порядок.

Она забирала тарелку и приносила новую порцию – на этот раз тушёную баранину с овощами в глиняном горшочке. Еду, которая могла храниться и разогреваться. Опять оставила. Ушла.

На третий день горшок стоял пустой и чистый. Но когда она наклонилась, чтобы взять его, синяя дверь внезапно приоткрылась.

Малфой стоял в проёме, опираясь на костыли. Сейчас, вблизи, выглядел ещё страшнее. Лицо – острые скулы, впалые щёки, кожа прозрачно-бледная, будто не видевшая солнца годами. Глаза… глаза были самым ужасным. Не холодные и серебристые, как раньше, а тусклые, серые, как пепел после пожара. В них не было ни искры, ни узнавания, ни даже вопроса.

Он смотрел на неё несколько секунд. Воздух между ними гудел от невысказанного – десятилетий вражды, боли, войны.

Потом его губы, потрескавшиеся и бледные, шевельнулись. Голос был хриплым, неиспользуемым, тихим, но абсолютно плоским.

– Прекрати.

И дверь закрылась у неё перед носом.

Гермиона стояла на крыльце, сжимая в руках пустой горшок. В её груди бушевало противоречие. Стыд – его отказ был унизителен, злость – как он смеет! И… странное, нелогичное облегчение.

Он сказал что-то.

Отреагировал.

В его голосе не было ненависти. Была усталость, раздражение, просьба оставить его в покое. Но это был голос живого человека. Не призрака.

«Хорошо, Малфой, – подумала она, отступая от двери. – Ты попросил. Но я не обещаю послушаться».

Гермиона повернулась и пошла обратно к своему коттеджу. Ветер с моря нёс запах приближающегося шторма.

Битва только начиналась.

И первая, самая трудная битва – не с его ненавистью, а с его безразличием – была проиграна. Но война – нет. Потому что теперь она знала врага в лицо. И видела в нём слабое, едва тлеющее место.

Он ещё мог просить. Значит, где-то в глубине ещё тлел уголёк. И ей предстояло найти способ раздуть его, не обжёгшись самой.

Глава 6. Стена молчания

Шторм, предсказанный ветром, обрушился на Стоунхейвен той же ночью. Неистовство стихии было похоже на долгое, монотонное мучение. Дождь стучал по крыше коттеджа Гермионы сплошным, свинцовым потоком. Ветер скрежетал в щелях, будто пытаясь сдвинуть маленькое строение с утёса и столкнуть в воду.

Гермиона лежала без сна, прислушиваясь к ярости природы и думая о белом доме, который тоже принимал удар на себя, стоя на самом краю.

Утром шторм утих, оставив после себя разбитое, промокшее до костей небо и висящую в воздухе водяную пыль.

Девушка вышла наружу, кутаясь в шарф. Воздух был ледяным и влажным. Она посмотрела на дом Малфоя. Ничего не изменилось. Дверь была закрыта. Ни дыма из трубы, ни движения.

Решила не нести еду. Его «прекрати» висело между ними, и настойчивость сейчас выглядела бы как издевательство. Вместо этого занялась своим домом – привела в порядок, сходила в деревню за провизией, попробовала читать. Но её внимание постоянно уплывало к окну, к тому молчаливому белому квадрату на фоне серого моря.

На следующий день она увидела его снова.

Малфой вышел, чтобы нарубить дров.

Вернее, попытаться.

На это было тяжело смотреть. Он поставил полено на пень, поднял топор одной рукой (вторая крепко держала оба костыля), и ударил. Неточно, со слабой силой. Топор соскользнул, едва не задев его ногу. Попытался снова. И снова. Каждый удар был полон слепой, беспомощной ярости, направленной, как казалось Гермионе, не на дерево, а на собственную немощь. Через десять минут он, тяжело дыша, отшвырнул топор в сторону, так и не расколов ни одного полена. Стоял, сгорбившись, опираясь на костыли, плечи отчаянно вздымались. Потом повернулся и, не подбирая топор, скрылся в доме.

Гермиона сжала кулаки.

Желание выйти, помочь, было физическим.

Но она знала – это будет худшим оскорблением. Он предпочёл бы умереть от холода, чем принять помощь от неё в таком унизительном деле.

Дождавшись, когда он скрылся внутри, она вышла сама. Короткими перебежками добралась до его дома. Подобрала топор.

Накинула заглушающие чары.

У её деда был частный дом с печным отоплением, и он регулярно заготавливал дрова. Как-то, будучи у него в гостях, Гермиона зачем-то упросила деда научить её рубить дрова. И он научил. К счастью, дед никогда не задавал глупых вопросов в духе: «Ну и зачем это уметь городской девочке?». Он всегда уважал тягу к знаниям. Любым.

Девушка примерилась, главное – наносить точные удары по центру или трещинам, работая ногами врозь и сгибая колени для силы, прицеливаясь и скользя руками к рукоятке при ударе.

Быстро, почти беззвучно нарубила небольшую, аккуратную поленницу. И порадовалась сама себе. Министерская сидячая работа, бессмысленные приёмы и редкое шатание по пабам с друзьями не сделали её слабее. Руки, хоть и не знавшие тяжёлой физической работы со времён их с Гарри и Роном странствий, всё ещё были сильны.

Сложила поленницу у его порога, рядом с крыльцом. Топор оставила рядом. Не стала стучать. Просто ушла.

На следующий день дров на крыльце не было. Но топор исчез.

Она продолжила свою тактику нейтральной, не требующей контакта помощи.

Иногда это была еда – теперь девушка просто оставляла её и уходила, не дожидаясь, пока он выйдет. Иногда – практические вещи: канистра с питьевой водой (колодец у него, судя по всему, был испорчен), связка прочных верёвок для починки сетей (она заметила старые, сгнившие у стены дома).

Каждый раз «платой» была вымытая посуда или пустая тара, выставленная на то же место. Их странный, безмолвный бартер.

Малфой никогда не благодарил. Никогда не показывался. Но он и не отказывался. Не швырял её дары в море. Это была тонкая, зыбкая грань, на которой они балансировали.

Однажды Гермиона рискнула оставить книгу. Не магический фолиант, а простой, потрёпанный томик магловских стихов о море, который купила в букинистической лавке в деревне. Оставила её на крыльце поверх корзинки с яблоками.

На этот раз реакция была иной.

Когда она пришла на следующий день, книга лежала отдельно. Аккуратно закрытая. Рядом с пустой корзинкой. Она взяла её и почувствовала – между страниц что-то заложено. Раскрыв, обнаружила засушенный, серый чабрец, сорванный, наверное, с каменистой почвы утёса. Не цветок. Не записку. Просто жест. Непонятный, но однозначно ответный.

Крошечное, немое сообщение тронуло её сильнее, чем любые слова. Это было… признание её присутствия. Может, даже слабая попытка что-то сказать на этом их странном языке тишины и практических действий.

Она принесла в ответ закладку – простую полоску кожи с выжженным руническим знаком «Альгиз», символом защиты и нового начала. Не магическую, просто украшенную. Положила её внутрь книги и оставила снова.

Книга исчезла внутрь дома. Больше она её не видела.

Так прошло почти две недели.

Молчаливая война на истощение, где её оружием были настойчивость и практичность, а его – пассивное сопротивление и принятие ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть.

Девушка начала сомневаться. Может, Тео был неправ? Может, это всё, чего можно достичь? Поддерживать в нём искру биологического существования, пока он сам не решит её задуть?

Она почти решила написать Тео, что зашла в тупик, что нужен другой план. Как вдруг погода, всегда изменчивая у моря, сделала свой ход.

Пришёл не просто шторм. Пришёл ураган.

Он начался ближе к вечеру. Сначала это был лишь усиливающийся ветер, но к ночи превратился в нечто первобытное и ужасающее. Окна её коттеджа дрожали и звенели. Крыша стонала под ударами воды, которая лилась не сверху, а, казалось, летела горизонтально. Море, невидимое в темноте, ревело так, будто хотело смыть весь утёс разом.

Гермиона сидела у камина, кутаясь в плед, и пыталась читать при свете лампы, которая мигала от перепадов напряжения в магловской сети.

Но её мысли были там, в белом доме. В доме без магии, с протекающей крышей, плохими окнами и, возможно, гаснущим в такую ночь огнём.

«Он взрослый, – пыталась убедить себя она. – Он выживет. Он пережил пытки, переживёт и шторм».

Но образ его – худого, дрожащего от холода в сыром доме, беспомощного перед стихией – не отпускал.