Жанна Майорова – От прилива до отлива (страница 6)

И тогда свет в её лампе погас окончательно. Всё погрузилось во тьму, нарушаемую только вспышками молний за окном. Ветер выл как раненый зверь.

Внезапный, леденящий удар страха пронзил её не за себя, а за него. Это был иррациональный, животный страх.

Что если дом не выдержит?

Если его смоет в море?

Или он просто замёрзнет там, один, в темноте, и никто даже не узнает?

На ощупь Гермиона нашла плащ, накинула поверх ночной рубашки, надела сапоги. Схватила волшебную палочку (впервые за две недели почувствовав её твёрдое дерево в руке как что-то родное) и фонарик.

Выбежать наружу было как броситься в ледяную стену.

Ветер едва не сбил её с ног. Дождь хлестал по лицу, слепил. Девушка включила фонарь, но луч был жалким, теряющимся в водяной пелене. Побежала, вернее, попыталась бежать, по тропинке к его дому, спотыкаясь о мокрые камни, почти падая от порывов ветра.

Окна его дома были тёмными. Ни одного огонька. Сердце её упало.

Подбежала к синей двери и, не раздумывая, начала колотить в неё кулаком.

– Малфой! – закричала она, но её голос унёс ветер. – Открой!

Никакого ответа. Только вой стихии.

Она попробовала дверную ручку. Заперто. Магловским замком.

Отступив на шаг, она нацелила палочку на замок.

– Алохомора!

Щёлк. Дверь с треском распахнулась внутрь, подхваченная ветром.

– Малфой! – крикнула она снова, врываясь в темноту.

Запах ударил в нос сразу – сырость, плесень, немытое тело, тухлая еда и что-то ещё… лекарственное, горькое. Свет фонаря выхватил из мрака жуткую картину.

Комната – похоже, единственная жилая – была не просто грязной. Она была монументом саморазрушения. Пыль лежала густым, бархатистым саваном на каждой поверхности, скрывая цвет и фактуру мебели. Пустые бутылки из-под дешёвого виски валялись у кресла, как павшие солдаты в безнадёжной битве. На каминной полке выстроился строй искажённых склянок из-под снотворного и обезболивающего – единственное, что поддерживало здесь какой-то ритм. Сами стены, выкрашенные когда-то в тёплый кремовый цвет, теперь казались свинцово-серыми от сырости и копоти. Они впитывали холод и тишину, а потом излучали их обратно, делая воздух тяжёлым для дыхания. Это было не жилище. Это была раковина, в которой он медленно превращался в жемчужину из боли и одиночества, и каждый слой пыли был новой перламутровой прослойкой этого уродливого роста.

И он.

Сидел в кресле у холодного камина, закутавшись в грязный плед. Не спал. Просто сидел и смотрел в тлеющие угли. Даже когда свет фонаря упал на него, он не повернул головы. Казалось, не заметил ни взлома двери, ни её появления.

– Малфой, – сказала она уже тише, подходя ближе.

Только тогда он медленно поднял на неё взгляд. В тусклом свете фонаря его глаза были пусты, как два заброшенных колодца. Ни гнева, ни удивления. Ничего.

– Уходи, – прошептал он тем же плоским, мёртвым голосом, что и в прошлый раз.

– Нет, – твёрдо сказала Гермиона, оглядываясь вокруг. – Ты замёрзнешь здесь. Или отравишься угарным газом. Или крыша рухнет. Что здесь происходит?

– Уходи, – повторил он, и в его голосе впервые проскользнула трещина – тонкая, как паутинка, но это была эмоция. Раздражение. – Оставь меня в покое.

– Я не могу, – вырвалось у неё, и Гермиона сама удивилась искренности этих слов. Подошла к камину, нацелила палочку на сырые дрова. — Инсендио!

Яркое, здоровое пламя вспыхнуло в очаге, осветив комнату ещё более беспощадно. Гермиона увидела грязь в подробностях, пустые бутылки из-под виски, немытые тарелки с заплесневелыми остатками. Похоже, он мыл только её посуду.

– Посмотри на это! – голос сорвался, в нём зазвучала ярость, которую она копила все эти недели бесплодной борьбы. Наверное, не стоило так с ним. Надо было мягче. Но… чёрт возьми! – Ты живёшь в свинарнике! Ты просто сдался!

Он вздрогнул, будто от удара. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла.

– А тебе какое дело? – его голос приобрёл резкость, хриплый шёпот стал громче. – Кто тебя просил? Кто тебя звал? Убирайся! Убирайся к своим друзьям-победителям! Играй там в свою игру!

– Это не игра! – крикнула она в ответ, чувствуя, как слёзы подступают от бессилия и холода. – Я бросила всё и приехала сюда! В эту дыру! Не для того чтобы смотреть, как ты медленно убиваешь себя! А потому что и мне больше некуда идти, понял!? Мне тоже негде больше искать смысла! А ты… сидишь здесь и сгниваешь заживо!

Он замер. Его глаза, широко раскрывшись, наконец-то увидели её. Не назойливую помеху, ворвавшуюся в его гниющую меланхолию, а человека. Такого же отчаявшегося. В них промелькнуло что-то – шок, непонимание.

– Зачем? – выдохнул парень. – Зачем тебе это? Чтобы почувствовать себя святой? Чтобы отчитаться перед Ноттом? Это ведь он прислал тебя, да?

– Чтобы понять! – выкрикнула она, и слёзы наконец потекли по щекам, смешиваясь с дождевой водой. – Чтобы понять, во имя чего мы всё это пережили! Если наша победа приводит к… этому, – она махнула рукой вокруг, – тогда какой в ней смысл? Тогда Беллатриса была права – мы выжили, чтобы просто умирать медленнее!

Его лицо исказилось живой, неприкрытой болью. Он зажмурился, откинув голову на спинку кресла.

– Уходи, Грейнджер, – прошептал он, и теперь это была уже не просьба, а мольба. – Пожалуйста. Я не могу… я не вынесу этого. Твоей… жалости. Твоей доброты. Это хуже, чем всё остальное.

– Это не жалость! – выдохнула девушка, вытирая лицо рукавом плаща. Голос её дрожал, но был твёрдым. – Это ярость. Ярость на тебя, на них, на себя. На весь этот сломанный мир. И я не уйду. Потому что если я уйду сейчас, то сдамся так же, как ты. И мне некуда будет возвращаться.

Он открыл глаза и смотрел на неё. Долго. Молния снаружи осветила его лицо – измученное, казалось, постаревшее не на годы, а на десятилетия, но в глазах, наконец, появилось нечто живое. Не надежда. Нет. Но понимание. Узнавание в ней родственной души, такой же заблудившейся.

Малфой медленно, с усилием, кивнул. Гермиона решила, что это очередной этап. Очередное признание её присутствия.

– Ладно, – прошептал он, отводя взгляд обратно к огню, который теперь весело плясал в камине, отгоняя сырой холод. – Делай что хочешь. Но не трогай меня.

Это не было победой. Но это было окончанием осады. Стена молчания дала первую, глубокую трещину. И за ней, в темноте, оказался не монстр, не призрак, а просто человек – сломленный, отравленный горем.

Гермиона выдохнула. Плечи её обмякли от внезапной усталости. Подошла к ближайшему столу, отодвинула грязную тарелку, села на краешек стула. Они молчали. Только огонь трещал, да ветер продолжал биться в стены, но теперь это уже не имело значения.

Они оба были внутри. И оба – в самом начале долгого пути из темноты.

Глава 7. Перемирие историй

Тишина после её взрыва была густой, тяжёлой, но уже не враждебной. Скорее, ошеломлённой. Даже ветер за окном, казалось, притих, прислушиваясь.

Гермиона сидела на краю стула, всё ещё дрожа от адреналина и холода. Её слова – грубые, неотёсанные, полные собственной боли – висели в воздухе между ними, как дым после выстрела. Она ждала ответного огня, новой вспышки, чтобы оттолкнуть её. Но его не последовало.

Драко сидел, уставившись в оживший огонь. Его лицо было скрыто в тени, но напряжение в плечах, в руках, всё ещё вцепившихся в подлокотники, постепенно уходило. Он не расслабился – это было бы слишком сильным словом. Но пока перестал сопротивляться. Сложил оружие, которого у него, по сути, и не было.

– У тебя есть вода? – наконец тихо спросила Гермиона, потому что нужно было начать с чего-то практического. Говорить о чём-то ещё она не могла.

Парень молча кивнул в сторону кухонной ниши – точнее, того угла комнаты, где стояла раковина и газовая плита. Она встала, нашла относительно чистый чайник, наполнила его из канистры, которую сама же приносила на днях, и поставила на конфорку. Механические действия успокаивали.

Пока вода закипала, она, не спрашивая разрешения, взяла самую грязную посуду и начала мыть. Руками, с жёстким магловским мылом и губкой. Скрип тарелок, плеск воды – эти бытовые звуки казались невероятно громкими в этой комнате, полной невысказанных историй.

Он не протестовал. Не говорил «прекрати». Просто сидел и смотрел на огонь.

Когда чайник засвистел, Гермиона нашла две кружки, вызывавшие у неё меньше опасений, всё равно на всякий случай ополоснула их кипятком, заварила крепкий чёрный чай из своей собственной заначки. Сама не зная зачем, она перед походом к нему сунула жестяную баночку в карман плаща. И вот – гляди-ка – пригодился.

Подошла к нему, поставила кружку на маленький столик рядом с его креслом.

– Пей, – велела девушка. – Ты продрог.

Малфой медленно, будто каждое движение давалось с огромным усилием, протянул руку, взял кружку. Пальцы дрожали. Поднёс её к губам, отпил маленький глоток, сморщился – чай был горячим и горьким – но не отставил.

Она села обратно со своей кружкой. Тепло жидкости медленно разливалось по её телу, отгоняя ледяной холод, въевшийся в кости.

– Я не знала о пытках, – тихо сказала она, глядя не на него, а на своё отражение в тёмном чае. – Думала, тебя просто допрашивали. Мы… давали показания, чтобы этого не произошло.

Он фыркнул. Звук был сухим, безжизненным.

– Показания. Да. Спасибо за них. Они помогли ровно настолько, чтобы моя казнь была не публичной, а частной. Без лишних свидетелей.