Жанна Майорова – От прилива до отлива (страница 2)

– Я… я не профессионал. Просто подумала, что нам, наверное, всем есть что сказать. Или просто помолчать вместе. Без осуждения.

Тишина повисла тяжёлым полотном.

И тогда Сьюзан, глядя в пол, начала говорить. О страхе, который не ушёл с последним заклинанием. О чувстве вины и раздражении на тех, кто выжил, когда другие погибли. О том, как странно и страшно теперь жить в мире, который требует «вернуться к нормальной жизни», как будто нормальная жизнь – это одежда, которую можно надеть поверх шрамов.

Это стало прорывом. Будто кто-то резко вывернул кран на полную.

Терри рассказал о кошмарах, в которых к нему каждый раз возвращается Пожиратель, допрашивавший его о родителях. Одна девушка, чьё имя Гермиона, к своему стыду, не запомнила, сквозь слёзы говорила о потере всей семьи и о невозможности горевать, потому что «все ждут, что ты будешь радоваться победе». Кто-то говорил о гневе – слепом, яростном, направленном на всех подряд: на победителей, на проигравших, на самого себя.

Гермиона слушала, и её собственное онемение начало давать трещины. В этих историях не было политики, не было интриг. Только голая, неприкрытая боль. И в этой боли было больше честности, чем во всех речах в Зале заседаний Визенгамота.

Она тоже заговорила. Не о законопроектах, а о чувствах и мыслях, что сражалась за мир, в котором теперь не находила себе места. О тихом, разъедающем стыде за свою обычную усталость, когда другие потеряли так много. Умолчала лишь о том, что намеренно лишила себя семьи. Не сейчас. Она пока не готова. Ей хотелось верить, что эта встреча не последняя.

Было больно, но это приносило облегчение. Как вскрыть нарыв.

Группа собиралась раз в две недели.

Постепенно сформировалось ядро из восьми-десяти человек. Гермиона, вопреки ожиданиям, не стала её лидером в привычном смысле. Она была скорее модератором, хранителем пространства, тем, кто следил, чтобы каждый был услышан. Это давало странное, хрупкое чувство цели. Не глобальное изменение мира, но конкретная помощь здесь и сейчас. Капля в море, но для кого-то – глоток воды в пустыне.

На одной из таких встреч, в дождливый ноябрьский вечер, когда за окном хлестал ливень, а в камине потрескивали поленья, дверь приоткрылась.

Вошёл Теодор Нотт.

Слизеринцев до этого на их встречах не присутствовало. Но он вошёл не с вызовом и высокомерием. И не как загнанный зверь. Он вошёл спокойно, почти невесомо, снял мокрый плащ, вежливо кивнул Гермионе и занял пустое место в кругу. В его движениях была какая-то отточенная, ледяная ясность. Он не выглядел сломленным. Он выглядел… опустошённым. Как чистая, стерильная комната, откуда не так давно вынесли покойника после тяжёлой болезни.

Разговор в тот вечер шёл о семьях.

О том, как война раскалывала их, как приходилось выбирать между кровью и совестью. Когда очередь дошла до него, все затихли.

Нотт был единственным, кто пришёл с «той» стороны. Не считая, конечно, отсидевших в Азкабане или скрывающихся.

Он не стал просить прощения. Не оправдывался.

– Мой отец, – начал он ровным, лишённым эмоций голосом, глядя куда-то в пространство между сидящими напротив, – был идиотом. Не фанатиком. Не истинно верующим. Именно идиотом. Он верил в чистоту крови не из убеждений, а из страха – оказаться на обочине, потерять статус, который и так таял, как льдинка на горячей сковороде. Он присоединился к Пожирателям, потому что все «приличные» люди в его кругу делали это. Он был трусом, который прикрывался жестокостью.

Он сделал паузу, и в тишине было слышно только шипение дождя по стеклу.

– Он заставлял меня присутствовать на собраниях. С пятнадцати лет. Я видел, как они планировали пытки. Как радовались убийствам. И самое ужасное – я понимал, что среди них почти нет монстров. В основном – просто идиоты, как мой отец. Скучающие аристократы, мелкие чиновники, мечтавшие о власти, обиженные на мир люди. И это понимание не оправдывало. Оно делало всё в тысячу раз страшнее. Потому что зло оказалось банальным. Глупым. И от этого – не менее смертоносным.

Он рассказал, как отец после падения Тёмного Лорда пытался сбежать, бросив его и мать, как его поймали. Как сам Тео давал показания на суде. Холодные, подробные, безжалостные показания. Его отца приговорили к Азкабану на жизнь. Мать уехала во Францию.

– Иногда я думаю, что лучше бы он был фанатиком, – тихо закончил Тео. – У фанатика хотя бы есть убеждения. С ним можно спорить, его можно ненавидеть за идею. А как ненавидеть глупость? Ты просто смотришь на неё и чувствуешь ледяное, всепоглощающее презрение. Ко всем. И к себе, в том числе. Потому что я – его плоть и кровь. И эта глупость где-то здесь.

Он легонько постучал пальцем по своему виску.

В комнате повисло тяжёлое молчание.

Гермиона смотрела на него, и её собственная усталость вдруг отступила перед странным, резким пониманием.

Они с Тео Ноттом, с разных полюсов войны, пришли к одному и тому же – к леденящему разочарованию в человеческой (и волшебной) природе. Только его разочарование было отлито в лёд, а её – в тлеющие угли.

После встречи, когда все уже расходились, Тео задержался. Он подошёл к Гермионе, которая собирала кружки.

– Спасибо, – сказал он просто. – За это пространство. Это… рационально. И это единственное, что сейчас имеет смысл.

– Мне тоже это помогает, – честно ответила Гермиона.

Он кивнул, поколебался секунду, и его ледяной, отстранённый фасад дал крошечную трещину. В его глазах мелькнуло что-то живое – боль, тревога, отчаяние.

– Мисс Грейнджер… Гермиона. Есть кое-что. Не для группы. Это… личное. И я не знаю, к кому ещё обратиться.

Она поставила поднос на стол и внимательно посмотрела на него.

– Что случилось?

– Это не со мной, – сказал Тео, и его голос потерял всю свою отточенную чёткость, став просто голосом напуганного молодого человека. – Это с Драко. Малфоем. Он… он умирает. И, кажется, совсем не возражает против этого.

Глава 3. Просьба

Гермиона таращилась на Нотта и не могла перестать это делать.

Умирает? Не возражает? Что это вообще, чёрт возьми, должно значить?

Слово «умирает» повисло в тихом, пахшем ароматным чаем зале, как ядовитое облако. Гермиона замерла, всё ещё держа в руках фарфоровую кружку с остатками холодного чая. Мысли скакали, пытаясь найти рациональное объяснение, логическую уловку.

«Драко Малфой? Умирает? От чего? От отчаяния?» – пронеслось у неё в голове, но она тут же отогнала эту мысль, как излишне мелодраматичную.

Он же Малфой. Он выживет из чистого упрямства и злости на весь мир.

– Что ты имеешь в виду, Тео? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как его собственный в начале вечера. – Он болен? Ранен?

Тео Нотт отвёл взгляд, уставившись в потухающие угли камина. Его профиль в мерцающем свете казался высеченным из бледного мрамора.

– Он ранен. Да. Но рана зажила. Физически. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Они забрали его после суда. Ты же знаешь, приговор был условный, под домашний арест в Мэноре с конфискацией большей части состояния. Но нашлись… влиятельные люди. Те, кто потерял близких от рук Пожирателей. Или те, кто просто хотел выслужиться, выбив признания из самого известного выжившего грешника. Его изъяли из-под домашнего ареста «для дополнительных допросов». На месяц. Целый месяц, Гермиона.

Гермиона медленно опустилась на ближайший стул.

В животе похолодело.

Она слышала шепотки.

О жестокости в застенках Визенгамота, о «неформальных методах» некоторых следователей, жаждавших мести больше, чем правосудия.

Но чтобы Малфоя… Официально он был отпущен на свободу. Она сама давала показания о его моральных колебаниях, о том, что он не назвал их в особняке Малфоев. Гарри говорил о том, что Драко не стал убивать Дамблдора. Это помогло. По крайней мере, она так думала.

– Что они с ним сделали? – тихо спросила она.

– Всё, что можно сделать с человеком, не убивая его сразу, – ответил Тео, и его голос стал монотонным, будто он зачитывал сухой отчёт. – Круциатус, конечно. Но недолго – боялись повредить рассудок, а им нужны были связные показания. Чары, усиливающие страх и чувство вины. Заставляли его снова и снова переживать моменты: как умирает Дамблдор на его глазах, как в его доме пытали тебя… Они внушали ему, что он виноват в смерти Снейпа, в смерти одноклассников, которых убивали Пожиратели, пока он был в их рядах… А ещё… – голос Тео дрогнул, впервые за весь вечер. – Была тварь. Полудементор, полулестригона. Выведенная незаконно. Её называли «Пожирательницей надежды». Она не высасывала душу, а… отравляла её. Делала каждый счастливый момент из прошлого горьким, каждую тень – чудовищной. После неё не хочется жить. Потому что всё хорошее, что ты помнишь, становится ядом.

Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Всё это было ужаснее любой пытки Круциатусом. Это было осквернение самой памяти, самой личности.

– И ногу он потерял из-за гангрены, – продолжил Тео. – После одного из «допросов» его просто бросили в сырую, неотапливаемую камеру. Рана на бедре, которую нанёс один из авроров, загноилась. Целителей позвали слишком поздно. Пришлось ампутировать намного выше колена, чтобы добраться до здоровых тканей… Волшебными средствами, но… кость и плоть были поражены тёмной магией, они не восстанавливались.