Жанна Майорова – Новая хранительница Чорногоры и летавец (страница 9)

– Тихо, – рыкнул пёс. – Сядь. Дыши.

– Не могу я дышать! – Лина заметалась по хате, натыкаясь на углы. – Я вообще не должна здесь быть! Это какая-то ошибка! Я никакая не хранительница, я блогер, в Шанхае живу! А бабушка... она, наверное, думает, что я сбежала, что мне плевать... А я правда не успела!

Она остановилась посреди комнаты, тяжело дыша.

– Я должна вернуться, – сказала она твёрдо. – Сейчас же. Как это сделать?

Почуйко вздохнул. Вздох получился таким многозначительным, что Лине захотелось его ударить.

– Тише, присядь, – повторил пёс. – Объясню.

…

Девушка всё же села. Потому что бегать было бессмысленно, а пёс смотрел так, будто знал что-то, чего не знала она.

– Так просто туда и обратно здесь не работает, – начал Почуйко. – Это не рельсы – сел и поехал. Переход между мирами открывается, когда есть сила. Когда хранитель принимает дар. Бабка твоя отдала тебе всё, что имела. Теперь ты – хранительница. А она...

– Что она? – голос Лины дрогнул.

– Она теперь просто старая женщина в старом теле. Без силы. Без связи с этим миром. Она умрёт, когда придёт её время. Может, сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Но ты уже не успеешь.

Лина закрыла глаза. В груди что-то сжалось в тугой, болезненный узел.

«Она думает, что я сбежала. Что мне было плевать. Что я такая же, как все, кто уехал и забыл».

– А вернуться? – спросила она шёпотом. – Я могу вернуться? Хотя бы... хотя бы похоронить?

– Похоронить – вряд ли. Но там без тебя справятся… Но в общем… Можешь, – кивнул Почуйко. – Когда научишься. Когда станешь настоящей хранительницей. Когда мир примет тебя. Тогда двери будут открываться. А пока...

– Пока я в ловушке.

– Пока ты дома, – поправил пёс. – Ты не в ловушке. Ты там, где должна быть. Бабка твоя не просто так тебя выбрала. Не для того, чтобы ты страдала. А для того, чтобы жила. Здесь. С нами.

Лина открыла рот, чтобы сказать ему всё, что она думает о таком «доме» и о выборе за нее, но в этот момент в дверь постучали.

– Хранительница! – раздался голос Маринки. – Там... Люди хотят видеть.

– Какие ещё люди? – простонала Лина.

– Вся Чорногора, – ответила Маринка, просовывая голову в дверь. Глаза у неё были круглые от волнения. – Все хотят посмотреть на новую. И просить о помощи.

– Я не могу, – отрезала Лина. – Не умею помогать. Я сама не знаю, где я и как отсюда выбраться. Отстаньте от меня все!

– А ты выйди, – философски заметил Почуйко. – Скажи им то же самое. Они поймут.

– Не поймут, – пискнула Маринка. – Они... боятся. Думают, что без бабы Параски всё развалится. Что нечисть нападёт. Что...

– Что я – последняя надежда, – закончила за неё Лина. – Чудесно. Просто чудесно.

Девушка встала, поправила свитер, который за ночь превратился в мятое нечто, и вышла на крыльцо.

…

На поляне перед хатой стояло человек пятьдесят.

Старые, молодые, с детьми, с сумками, с тревожными глазами. Впереди – те самые бабки в чёрном, что следили за ней ночью. Сбоку – обозвавший её ведьмой противный дед Микола с палкой, сверлящий взглядом. Сзади – Маринка с женихом, парнем в вышиванке, который смотрел на Лину с надеждой и страхом одновременно.

– Новая ведьма, – прошамкала самая старая бабка. – Покажись.

– Я не ведьма, – устало сказала Лина. – Я просто... внучка своей бабушки. Я ничего не умею.

– А Хованца как утихомирила? – спросила другая бабка, помоложе, с хитрыми глазами. – Он же отвязался. Мы слышали.

– Я просто поговорила с ним.

– Вот! – бабка подняла палец. – Поговорила! А у нас никто с ними не говорит. Бьются, ссорятся, молятся, проклинают, а не говорят. А ты смогла. Значит – ведьма.

Лина хотела возразить, но поняла – бесполезно. Для них она теперь либо ведьма, либо никто. А никто их не спасёт.

– Чего вы хотите? – спросила она.

– Всего, – вышел вперёд дед Микола. – У нас тут... неспокойно последнее время. Баба Параска слабела, и нечисть наглела. Мавки людей в лес заманивают. Чугайстер обиделся, что грибники его любимый валун для привалов облюбовали, весь мох с него содрали и кострище развели прямо на его лежанке. Теперь не помогает, а вредит. А ещё...

Он замолчал, будто сомневаясь.

– Что ещё? – спросила Лина, чувствуя, что сейчас услышит что-то действительно плохое.

– Летавцев видали, – тихо сказала Маринка. – Ночью. Мы видели. В горах. И теперь...

– И теперь все знают, – подхватила бабка. – Что равновесие трещит. Что что-то идёт. И ты, – она ткнула пальцем в Лину, – должна что-то делать. Потому что если нет – все пропадём.

Лина смотрела на них и чувствовала, как земля снова уходит из-под ног. В висках застучало, и откуда-то из глубины, из той новой, чужой памяти, что поселилась в ней вместе с амулетом, всплыло знание.

Летавцы. Что она о них знает? Вдруг кто-то услужливо подкинул мысли и образы. Девушка слегка вздрогнула. Что это? Опять память рода?

Огненные змеи. Они не были обычной нечистью вроде мавок или хованцев – те жили бок о бок с людьми, подчинялись договору, с ними можно было договориться или хотя бы откупиться. Летавцы стояли особняком. Их город, Искрастан, гнездился высоко в горах, выше облаков, и спускались они в долины крайне редко. Не потому что боялись – потому что люди были им безразличны, как муравьи под ногами.

Но если уж летавец покидал свои чертоги, это всегда что-то значило. Иногда они сжигали целые деревни за одну ночь – если кто-то из селян по глупости или жадности заходил на их территорию. Иногда, наоборот, защищали – но плата за такую защиту всегда оказывалась непомерной, и лучше было не знать, какую цену они запросят. Они были как сам огонь: могли согреть, а могли испепелить, и никогда нельзя было угадать, что у них на уме.

И то, что их стали видеть чаще, означало только одно: вековое равновесие нарушено, и стихия вышла из берегов.

Образы и мысли отхлынули как волна на оливе. Плавно. Лина сглотнула. К этому еще предстояло привыкнуть.

« Мало мне мавок и хованцев. Теперь ещё и летавцы. Ну они вроде тоже разумны. Значит договориться можно…».

– Я... – начала она, но голос сорвался.

– Дай ей день, – вдруг сказал Почуйко, выходя из-за её спины. Люди отшатнулись – привычка бояться нечисти, хоть ты и каждый день видишь огромного чёрного пса, который разговаривает. – Она пришла только ночью. Ещё не ела, не спала, не привыкла. Дайте ей прийти в себя. Завтра приходите.

– А завтра не поздно будет? – буркнул дед Микола.

– Послезавтра точно поздно, – спокойно ответил пёс. – Но дайте ей шанс.

Лина устало подумала, что Почуйко, конечно, блефует – никакого «послезавтра» не существует, есть только его желание дать ей передышку. Но селянам этого объяснять не стоило. Иногда авторитетный голос и туманная угроза работают лучше любых аргументов.

Люди зашевелились, зашептались и начали расходиться. Последней ушла старая бабка. Она остановилась у калитки, обернулась и посмотрела на Лину долго, тяжело.

– Помни, девка, – сказала она. – Они все на тебя смотрят. И бабка твоя тоже. С того света или с этого – без разницы. Она тебя видит. Не опозорь.

Лина осталась одна.

…

Девушка зашла в хату, закрыла дверь и сползла по стене на пол. Ноги не держали. Внутри всё дрожало – мелко, противно, как натянутая струна, которую вот-вот порвут.

– Я не хочу, – прошептала она. – Не могу. Я просто хочу домой.

Слова вырывались сами, жалкие, детские, и ей было стыдно за них, но остановиться она не могла. Домой. В Шанхай. Где воздух пахнет выхлопами, а не травами и дымом. Где проблемы решаются через переговоры и правильно подобранные слова, а не через магию и договоры с нечистью. Где она была просто Линой – блогером, а не Хранительницей, на которую смотрит целая деревня и мёртвая бабушка с того света.

Почуйко лёг рядом, положив тяжёлую голову ей на колени. Тепло его тела проникало сквозь мокрую ткань джинсов, и от этого простого жеста внутри что-то надломилось окончательно.

– Знаю, – сказал он тихо. – Все хотят домой сначала. А потом перестают.

– Почему?

– Потому что дом – это не место. Это – где ты нужна.

Лина зажмурилась, и слёзы хлынули сами – горячие, солёные, неостановимые. Впервые за много лет она плакала по-настоящему, навзрыд, как ребёнок, взахлёб, не думая о том, как выглядит со стороны.