Жанна Майорова – Новая хранительница Чорногоры и летавец (страница 11)

Но главное – глаза. Жёлтые, с вертикальным зрачком, как у змеи или хищной птицы. Они горели изнутри, и в них плескалась такая лютая злоба, что Лина отшатнулась.

– Не подходи, – прохрипел он голосом, похожим на скрежет камней. – Убью.

– Чего? – опешила Лина. От него исходил жар – даже на расстоянии она чувствовала, как нагревается воздух, как начинает печь кожу на лице.

– Убью, – повторил он, пытаясь подняться, но падая обратно, бессильно скребя пальцами по камню. – Тварь... человеческая... не приближайся...

«Он же еле жив, – пронеслось в голове у Лины. – А всё туда же – угрожать. Как раненый зверь, который кусает руку, что хочет ему помочь».

Она сглотнула. Страх боролся с раздражением, и раздражение побеждало.

– Слушай, ты, – Лина вдруг разозлилась. Она тащилась через горы, промочила ноги, обожглась кофе, а этот тип ещё и угрожает? – Я тебя, между прочим, спасать пришла. Мог бы и повежливее.

– Спасать? – он расхохотался – страшно, надрывно, с кашлем, и в этом смехе было больше боли, чем злости. – Люди не спасают. Знаю я вашу породу!

– О, господи, – закатила глаза Лина. – Ещё один травмированный экземпляр. Слушай, мне плевать, кто тебя там обидел. Хочешь тут сдохнуть – подыхай. Я пойду.

Девушка развернулась и сделала шаг. Внутри всё дрожало – то ли от злости, то ли от страха, то ли от абсурда происходящего.

«Я правда сейчас торгуюсь с умирающим... летавцем? Огненным змеем? Который только что обещал меня убить?»

– Стой, – тут же раздалось за спиной.

Она не остановилась.

– Стой, – уже тише. Девушке казалось, что это прозвучало почти жалобно. Или ей просто хотелось позлорадствовать.

Лина медленно выдохнула. Ну вот, другое дело.

Она обернулась, стараясь, чтобы лицо оставалось непроницаемым. В конце концов, переговоры – это её стихия. Даже если переговоры с умирающим летавцем на выжженной поляне.

– А волшебное слово? – спросила она, скрестив руки на груди.

Он смотрел на неё своими жёлтыми глазищами, и в них впервые мелькнуло что-то человеческое. Растерянность.

– Что?

– Волшебное слово, – отчеканила Лина. – Пожалуйста. Люди так говорят, когда просят. Даже те, кого обидели.

Во взгляд тут же набежала ненависть, будто кто-то резко переключил канал. Да такая, что воздух между ними, кажется, начал плавиться.

– Пожалуйста, – выдавил он сквозь зубы так, будто это слово было ядом, и ему отчаянно хотелось, чтобы она им отравилась. Ну, после того, как воды поднесет.

– То-то же.

Лина подошла к ручью, зачерпнула воды в ладони и поднесла к его лицу. Он пил жадно, обжигающе горячими губами касаясь её ладоней. От него исходил жар – настоящий, физический, будто внутри него горела печь.

– Ты что, реально летавец? – спросила она, когда он напился. – Огненный змей?

– А ты реально дура? – ответил он, откидываясь на камни. – Раз пришла в горы одна, без оружия, без защиты, с каким-то псом?

– Это не просто пёс, – оскорбилась Лина. – Это Почуйко. Он сторож. И не хами мне. А то спасать не буду!

– Ты уже начала.

– Могу в любой момент прекратить.

Он поджал губы, но желчь, видимо, не вся вышла, и надо было сказать еще гадостей.

– А пёс есть пёс, – буркнул летавец. – А ты – человек. Люди – мерзкие, лживые, трусливые твари… Убирайся.

«Как же достали эти истерики!».

Девушка попыталась сосчитать до десяти.

«Он ранен, ему просто больно, поэтому он так себя ведет».

Противный, почему-то всегда противный, внутренний голос злорадно напевал, что он всегда такой и обольщаться не стоило.

– Знаешь что, – Лина встала, уперев руки в бока, – я, может, и человек. И, может, я правда дура, потому что попёрлась сюда тебя спасать. Но если ты сейчас не заткнёшься и не дашь себя перевязать, ты реально сдохнешь. А мне потом местные скажут, что я хранительница-бездарность, которая летавца упустила и какое-нибудь проклятие на деревню навлекла. Так что выбирай: либо ты терпишь моё общество, либо подыхай здесь один. Мне, в общем-то, всё равно.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. Жёлтые глаза горели, сканировали, прожигали.

– Ты хранительница? – спросил он наконец.

– Новая. Бабка моя Параска. Слышал?

Он вздрогнул. Едва заметно, но Лина заметила.

– Параска... – повторил он тихо. – Значит, ты её внучка.

– А ты её знал?

Он не ответил. Отвернулся, уставился в небо.

– Перевязывай, – бросил он. – И не ной, если спалю.

…

Перевязывать его было тем ещё удовольствием.

Во-первых, он был горячим. Буквально – кожа обжигала пальцы даже сквозь ткань. Лина прикладывала мокрые тряпки, и они высыхали за минуту, скручиваясь и дымясь. Ей приходилось работать быстро, пока влага не испарилась совсем.

Во-вторых, он постоянно дёргался, шипел и ругался сквозь зубы на каком-то незнакомом, шипящем языке, который, впрочем, не нуждался в переводе. Ей и так было понятно, что доброго о ней о ничего не сказал.

Раны были ужасны. Глубокие, рваные борозды пересекали всю спину, плечи, доходили до поясницы. Вблизи стало видно, что это не просто порезы – кто-то вонзал в него когти и рвал плоть, будто пытался добраться до чего-то внутри. Почему-то девушке подумалось, что такие следы могли оставить только его собственные сородичи в зверином облике – и от этой мысли Лине стало ещё больше не по себе. Края ран слабо светились, словно под кожей тлели угли, и от этого зрелища Лину снова замутило. Кровь – тёмная, густая, с золотыми искрами – сочилась при каждом его движении. Лина, превозмогая дрожь в руках, очищала раны мокрой тряпкой, стараясь не думать о том, что делает.

«Просто грязная работа, – уговаривала она себя. – Как отмыть сковородку после пригоревшей каши. Только сковородка горячая и ругается».

Бинты и тряпки кончились. Лина с сомнением посмотрела на подол его собственной рубахи, вернее, того, что от неё осталось. Ткань, пропитанная кровью и гарью, всё ещё дымилась, но была достаточно прочной. Она решилась оторвать несколько полос, стараясь не встречаться с ним взглядом.

– Руки убери, – рычал он, когда она касалась особо глубокой раны на лопатке, и его тело напрягалось так, что мышцы вздувались каменными буграми.

– Я и так убираю, – огрызалась она, не прекращая работы. – Лежи смирно, ёрш.

– Я не ёрш, – процедил он сквозь зубы, и в голосе прозвучало что-то новое – не просто злость, а уязвлённое достоинство. – Я… Яр.

Лина на секунду замерла, держа в руках окровавленную полосу ткани.

– Что?

– Имя моё. Яр. – Он выговорил это чётко, с нажимом, будто каждую букву вырезал на камне. – И не смей коверкать. Никаких «Яриков», «Ярчиков» и прочей человеческой ерунды. Яр. Запомни.

Лина моргнула. Надо же, умирает, а гонору – на троих. И чтоб я тебя когда-то Ярчиком стала звать, много чести… Но вслух, конечно, сказала другое:

– Яр? – фыркнула она, возвращаясь к перевязке. – Как солнце? Как яровые? Очень оригинально.

– А ты, значит, Лина? – он скривился, явно услышав, как Почуйко обращался к ней раньше. – Как линька? Как линять? Вот где оригинальность.

– Остряк, – буркнула она и, не удержавшись, затянула повязку на его плече чуть сильнее, чем требовалось.

Он взвыл – по-настоящему, откинув голову назад, так, что кадык дёрнулся.

– Больно!

– Терпи, летавец. Сам напросился.

Почуйко, который всё это время сидел в стороне и наблюдал за перепалкой, тихонько хмыкнул, уткнувшись носом в лапы.