Жанна Майорова – Новая хранительница Чорногоры и летавец (страница 10)

Она плакала по бабушке, которую не успела обнять, – по её сухим, тёплым рукам, по запаху лаванды и печи, по тому, что так и не сказала ей, как сильно жалеет, что они были чужими. Плакала по Шанхаю, который теперь казался далёкой, почти нереальной сказкой – словно та жизнь происходила с кем-то другим, более удачливым и свободным. Плакала по себе – испуганной, чужой, потерянной, на которую взвалили груз, который она не просила и не выбирала.

«Я не справлюсь, – стучало в висках. – Я никто. Меня жизнь к такому не готовила! Мой пик – ставить хейтеров на место. Я не ведьма. Я не хранительница. Я ничего не умею».

Почуйко молчал, не двигался, только прижимался крепче, и это молчаливое присутствие было лучшим, что он мог дать. Не слова утешения, не пустые обещания – просто тепло и тишина.

Когда слёзы наконец иссякли, Лина почувствовала себя опустошённой, как выжатый лимон. Но странное дело – выплакавшись, она ощутила и проблеск чего-то похожего на голод. Желудок требовательно заурчал, напоминая, что последний раз она ела ещё в самолёте, целую вечность назад.

– Почуйко, – хрипло спросила она, вытирая щёки рукавом, – а здесь вообще есть что-нибудь съестное? Или хранительницы питаются исключительно подношениями селян? Могли бы, кстати, притащить хоть пирог какой… раз уж все притопали. Но ни один не догадался.

Пёс поднял голову, и в его угольных глазах мелькнуло что-то похожее на радость.

– О, аппетит – это хорошо, – оживился он. – Параска всегда говорила: «Як дитина їсти просить – значить, жити буде». В печи должен быть чугунок с кашей, она вчерашняя, но на огне разогреется – лучше свежей станет. И хлеб на столе под рушником. И травы для отвара на полке, справа от печи. Мяту бери, она успокаивает.

Лина невольно улыбнулась – такой заботы она от ворчливого пса не ожидала. Поднявшись на ватных ногах, она подошла к печи, повозилась с заслонкой, раздула угли, как учил Почуйко, и поставила чугунок на огонь. Вскоре по хате поплыл запах пшённой каши с тыквой – простой, домашний, удивительно уютный.

Она ела прямо из чугунка, обжигаясь и дуя на каждую ложку, запивала горячим мятным отваром из глиняной кружки. Почуйко сидел рядом и смотрел на неё с таким видом, будто она совершала нечто героическое.

– Что? – не выдержала Лина. – Я просто ем.

– Ты принимаешь этот мир, – серьёзно ответил пёс. – Ложка за ложкой. Глоток за глотком. Это хороший знак.

Лина хотела возразить, но в этот момент земля под ногами едва заметно дрогнула. Кружка на столе звякнула. Почуйко мгновенно вскочил, шерсть на загривке встала дыбом, из пасти вырвалось низкое, утробное рычание.

– Что это? – прошептала Лина, чувствуя, как сердце снова ухает в пятки.

Пёс не ответил. Он смотрел на окно, за которым утреннее солнце вдруг померкло, будто на него набежала туча – хотя небо было чистым. А потом снова вспыхнуло, и на мгновение хату залило странным, багровым светом.

Дрожь прекратилась так же внезапно, как и началась. Почуйко медленно опустился на пол, но взгляда от окна не отвёл.

– Оно упало, – сказал он наконец глухо. – Там, в горах. Я чувствую.

– Что – оно? – повторила Лина вопрос, который уже задавала однажды.

– Скоро узнаешь, – ответил пёс, и в его голосе не было обычной ехидцы. – Очень скоро.

Лина посмотрела в окно. Солнце светило как ни в чём не бывало, птицы снова запели. Но внутри у неё поселилось новое, тревожное чувство – предчувствие, что её короткая передышка закончилась, даже не успев толком начаться.

Глава 6. Тот, кто упал с неба

Лина поняла, что ненавидит горы.

Она поняла это через час после того, как они с Почуйко вышли из Чорногоры. Тропа лезла вверх, цеплялась за камни, петляла между деревьями и норовила сбросить её в пропасть. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с прошлогодними листьями, а у неё даже обуви подходящей не было – те же злосчастные кроссовки, что промокли ещё в первую ночь. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за растрёпанные волосы. Пёс шёл впереди, пёр как танк, и даже не запыхался.

– Долго ещё? – просипела Лина, цепляясь за очередной корень.

– С каждым шагом всё ближе, – философски ответил Почуйко.

– Ты издеваешься?

– Немного.

Она хотела запустить в него камнем – эта псина точно бронированная, ничего ему не будет, – но пожалела силы. Вместо этого просто выдохнула и попёрла дальше.

Идти пришлось потому, что её планы на спокойный день с треском провалились. После завтрака – той самой пшённой каши с тыквой, что неожиданно оказалась очень вкусной, – Лина собиралась посвятить время себе. Просто посидеть в тишине, разложить по полочкам всё, что на неё свалилось, может, даже поискать в хате какую-нибудь одежду поприличнее, чтобы не выглядеть пугалом. Она почти уговорила себя, что имеет право на передышку. Почти поверила, что мир подождёт.

А потом прибежала Маринка.

Исключительная способность этой девицы врываться в хату в самый неподходящий момент начинала пугать. Лина даже подумала, не завести ли какую-нибудь задвижку покрепче или магический амулет от незваных гостей.

Маринка влетела, даже не постучав, и с порога затараторила, перескакивая с одного языка на другой, как делали почти все местные, к чему Лина уже начинала привыкать. Сама Маринка, выросшая в глухом селе, говорила на нём с детства, даже не замечая, как мешает языки.

– Там, у Чёртова Камня, – затараторила она, – вночі щось упало. Іскри летіли, земля двигтіла. Люди бояться туди йти. А якщо це той... літавець? Їх же не можна пораненими кидати. Вони тоді злі стають, мстять...

– А мне-то что? – буркнула Лина, которая пыталась сварить себе что-то похожее на кофе из найденных в хате непонятных зёрен и уже трижды обожглась, пока возилась с печью. – Я только-только кашу доела.

– Ти ж хранителька! – Маринка всплеснула руками с такой искренней убеждённостью, будто это всё объясняло. – Твоя справа – розбиратися.

«А твоя справа – готовиться к свадьбе, а не бегать ко мне с каждым упавшим с неба предметом. Одушевленным или неодушевленным, – ворчала Лина, разумеется, про себя. – Эх, надо было тебя хованцу отдать, сейчас бы допивала кофе в тишине, а не вот это вот все…».

Вот так она и оказалась здесь. С псом-философом, мокрыми ногами и стойким ощущением, что жизнь кончена.

Чёртов Камень они нашли через полтора часа.

– Здесь, – коротко сказал Почуйко, останавливаясь.

Лина подошла ближе и замерла. Воздух вокруг Чёртова Камня был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом гари, горячего камня и чего-то металлического, от чего сводило скулы – так пахнет после удара молнии в железную крышу. Земля под ногами была чёрной, выжженной, местами ещё дымилась. Вековые ели, что росли по краям поляны, лежали, вывернутые с корнем, словно спички, разбросанные рукой великана. На скальной плите, расколовшейся от удара, лежал... человек?

Лина заставила себя сделать ещё шаг. Сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло.

«Это труп, – стучало в висках. – Я сейчас увижу труп. Разбившийся, искалеченный...»

Но трупы не дышат. А этот – дышал. Тяжело, с присвистом, будто внутри у него что-то сломалось.

Он лежал ничком, раскинув руки. Огромный – даже лёжа казался выше её ростом, и Лина с ужасом подумала, что, встань он на ноги – если сможет когда-то, конечно, – ей пришлось бы задирать голову, чтобы заглянуть в лицо. Волосы, красные, как осенние клёны, разметались по камням, слипшись от крови и копоти. Почти полностью оголенная спина была исполосована рваными ранами – не просто порезами, а будто кто-то драл его когтями, глубоко, до кости. Из ран сочилось что-то тёмное, густое, и в этой жиже мерцали крошечные золотые искры, как угасающие угольки.

Лина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она видела искалеченных людей в кино, даже пару раз – в реальности, когда в Шанхае мотоциклист врезался в такси. Но это было другое. Это было... неправильно. Не то чтобы она считала травмы чем-то правильным в своем мире…. Просто в этом случае… Словно сама природа этого существа сопротивлялась тому, что его плоть могут ранить. Искры в крови – как будто сама жизнь вытекала из него светящейся рекой.

– Он живой? – шёпотом спросила Лина, не узнавая собственный голос. Он прозвучал тонко, по-детски жалобно.

Она знала, что живой. Пока. Ей просто нужно было подтверждение.

– Дышит, – принюхался Почуйко. – Но недолго протянет. Если не помочь.

«Помочь? – мысленно взвыла Лина. – Чем? Я даже не знаю, кто он! И как ему помогать – хорошо, что хоть Почуйко велел какие-то тряпки и бинты взять! И как это лечить? Выглядит как человек, но это же… нечто иное».

Она стояла, вцепившись побелевшими пальцами в лямки рюкзака, и не могла отвести взгляд от этого... существа. Внутри боролись ужас и странное, необъяснимое чувство, что она должна что-то сделать. Что-то, чего она пока не понимала.

Лина сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

И в этот момент он перевернулся.

Лина замерла.

Он был красив какой-то опасной, нечеловеческой красотой, от которой хочется отвести взгляд, как от открытого огня. Кожа, покрытая копотью и запёкшейся кровью, казалась серой золой, под которой ещё тлели угли. Острые скулы, чёткая линия челюсти, а красные волосы, слипшиеся от влаги, напоминали не осенние листья, а сгустки застывающей лавы. В ухе что-то блеснуло – тонкая серьга с тёмным камнем.