Жанна Майорова – Новая хранительница Чорногоры и летавец (страница 8)

– З духами домовлятися... Це щось новеньке.

– Або дурне, – буркнул дед, не глядя на Лину, и зашагал к ближайшей хате, тяжело опираясь на палку. Уже отойдя на несколько шагов, бросил через плечо: – Ведьма, що й казати...

– Не обращай внимания на деда Миколу! – быстро зашептала Маринка, хватая Лину за руку. Ладонь у неё была тёплая, шершавая от работы. – Он всегда так. На самом деле он добрый, просто... боится. Как и все мы. Спасибо тебе! Я потом… зайду ещё.

Бабки ещё какое-то время стояли, перешёптываясь и не сводя с Лины изучающих взглядов, а затем чинно, одна за другой, удалились в темноту – чёрные платки растворились в ночи, будто их и не было.

Лина осталась одна посреди ночи.

Вот и познакомились. Очень приятно, блин.

«Я в аду, – подумала Лина. – Или в психушке. Или в самом странном сне моей жизни».

Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и неверия, уже разгорался маленький тёплый уголёк. Любопытство.

Ветер шевелил верхушки деревьев, где-то далеко ухал филин. Она обхватила себя руками – мокрая футболка липла к телу, зубы начали выбивать дробь. И вдруг рядом, возникнув словно из ниоткуда, сел Почуйко. Его горячий бок прижался к её ноге, и от этого простого тепла стало чуточку легче. Он смотрел на неё своими угольными глазами – спокойно, изучающе.

– Неплохо, – сказал он наконец. – Для первого раза.

– Я не ведьма, – автоматически ответила Лина. Губы не слушались, зубы стучали.

– Да я уже понял, – хмыкнул пёс. – Ты переговорщица. Душеведка. Это даже лучше.

Лина посмотрела на небо. Звёзды всё падали. Одна, вторая, третья... Каждая оставляла дымный, траурный след. От этого от чего-то становилось тоскливо. Тут это вовсе не завораживающее явление природы. Может, и в ее мире так же? Просто никто не знает.

– Почуйко, – спросила она тихо, – а сколько их сегодня?

– Много, – пёс вздохнул, и пар из его пасти смешался с туманом. – Очень много. Чуешь, как земля дрожит?

Лина обхватила себя руками и уже повернулась к хате, но вдруг замерла. В памяти всплыло что-то смутное, как отголосок кошмара: запах гари, мокрая шерсть, гул, от которого закладывало уши.

– Почуйко, – позвала она тихо, – а что случилось, пока я была... там? Между мирами? Я помню только обрывки. Запах дыма. Крики. И будто что-то упало с неба.

Пёс посмотрел на неё долгим взглядом, словно решая, готова ли она. Потом кивнул в сторону хаты.

– Идём. Покажу.

Они сели у остывшей печи. Почуйко положил свою тяжёлую голову ей на колени и выдохнул облачко дыма – горьковатого, пахнущего грозой. И Лина вдруг увидела...

Она проснулась от запаха гари и мокрой шерсти.

В горле першило, веки слипались, а в ушах стоял странный гул – будто где-то далеко гудела трансформаторная будка перед грозой. Лина попыталась открыть глаза, но вместо этого провалилась глубже в липкое, тягучее забытьё.

«Это просто сон, – подумала она. – Просто кошмар. Сейчас зазвонит будильник, и я открою глаза в своей постели, в Шанхае, а за окном будет привычный гул миллионов людей и мопедов».

Но запах гари не исчезал.

И чей-то горячий, шершавый язык лизнул её руку.

– Вставай, – сказал голос. Низкий, хриплый, и совершенно точно принадлежащий не человеку. – Хозяйка, вставай. Беда пришла.

Лина с усилием разлепила веки.

Над ней склонилась огромная чёрная морда. Пёс. Нет, не пёс, нечто – размером с телёнка, с глазами, в которых горели два маленьких уголька, и шерстью, от которой валил пар.

– Ты кто? – выдохнула Лина.

– Я? – пёс оскалился в усмешке, обнажив клыки. – Я Почуйко. Сторож твой. А ты – Хранительница. Только, видать, не очень умелая, раз проспала, пока оно сюда не заявилось.

– Что – оно?

Вместо ответа пёс мотнул головой в сторону окна. Лина повернулась...

И закричала.

За окном, в котором ещё вчера был привычный карпатский лес, теперь горел огонь. Не лес, а сами небеса полыхали алым и золотым, и в этом зареве кто-то падал вниз – огромный, крылатый, объятый пламенем.

А потом дом содрогнулся от удара.

Лина отшатнулась, сердце колотилось где-то в горле.

– Это... это что было?

– То, что ты пропустила, – спокойно ответил пёс. – Гость с неба прибыл не один. Кто-то скинул его. И этот кто-то, думаю, уже ищет нас.

Лина сглотнула. Падающие звёзды теперь отчего-то казались ей не страшными, а почти родными. По крайней мере, они умирали молча. А то, что рухнуло с небес, кажется, ещё дышало.

Глава 5. Дом на другой стороне

Лина проснулась от того, что кто-то дышал ей в лицо. Тёплое, влажное, с запахом леса и сырого мяса. Распахнула глаза – и уткнулась носом в чёрную лобастую морду. Почуйко сидел рядом с её лежанкой и внимательно рассматривал хозяйку.

– Ты чего? – прохрипела Лина, отодвигаясь.

– Как думаешь – чего? – ехидно ответил пёс. – Проверяю, жива ли. Мало ли, бывает, люди с непривычки не вывозят. Сердце останавливается, или мозг отказывает, или просто сходят с ума и бегут в лес топиться. А мне потом ищи новую хранительницу.

– Умеешь ты утешить, – буркнула Лина, садясь.

Она смутно помнила, как ввалилась в хату прошлой ночью. После разговора с селянами и леденящего душу видения, что показал Почуйко, сил не осталось совсем. Она рухнула на лежанку, даже не раздевшись, в мятой футболке и джинсах, и провалилась в темноту, едва голова коснулась подушки. Не сон – обморок. Психика просто захлопнула все двери, не в силах переварить произошедшее.

Взгляд Лины скользнул мимо него, и она вдруг увидела хату. Не мельком, не сквозь пелену ужаса и усталости, а по-настоящему, впервые с момента своего появления здесь.

Солнце – уже утреннее, золотистое – пробивалось сквозь маленькое, мутноватое оконце с резными наличниками. Луч падал на дощатый пол, выскобленный до желтизны, и плясал на выцветших половицах, местами тёсаных вручную.

В углу, у входа, стояла высокая печь. Не кирпичная, как в городских домах, а глинобитная, белёная, с лежанкой наверху, где, наверное, в детстве спали её предки. Изразцы на печи были старые, с тёмно-зелёными и синими узорами – травы, птицы, какие-то неведомые звери. От неё всё ещё веяло ровным, уютным теплом.

Вдоль стен тянулись широкие лавки, накрытые рядном. Над ними, на деревянных полках, теснилась утварь: глиняные горшки и макитры разного калибра, чугунки, деревянные миски, расписные ложки. В углу, под образами – а икон было много, старых, с тёмными ликами святых, строгих и печальных, – стоял стол. Массивный, дубовый, тёмный от времени, с вырезанной по краю затейливой вязью. На столе – свеча в высоком подсвечнике, каравай хлеба под рушником, расшитым красными и чёрными петухами, и глиняная кружка.

Пахло в хате удивительно. Не так, как пахнет в квартирах – нейтрально или химией. Здесь пахло жизнью. Сушёными травами – пучки мяты, зверобоя, чабреца и ещё чего-то незнакомого свисали с потолочных балок. Древесным дымом, который навсегда въелся в стены. Старым деревом, воском от икон, лавандой из полотняных мешочков, разложенных на полках. И ещё чем-то неуловимым, древним, что Лина не могла определить – может быть, самой историей этого дома.

На полу, у порога, лежала домотканая дорожка – длинная, полосатая, сбившаяся от времени. На стене, рядом с зеркалом в потемневшей раме, висели старые фотографии в деревянных рамках. Лина не могла разглядеть лица, но почувствовала, как кольнуло в груди: там были её люди. Её род.

– Нравится? – раздался голос Почуйко. Пёс смотрел на неё уже без прежней ехидцы, а как-то... выжидающе.

– Я... не знаю, – честно ответила Лина. – Он какой-то... другой.

– Он твой, – просто сказал Почуйко. – Теперь твой. Как следует присмотрись. Поздоровайся. Дома, знаешь ли, любят, когда с ними здороваются.

Философия в стиле Вэя.

Лина посмотрела на него, не понимая – шутит он или серьёзно. Но пёс уже отвернулся и, цокая когтями, направился к печи, где в углу была устроена его лежанка – старая овчина и кусок мешковины.

Девушка вздохнула и снова оглядела хату. Она провела пальцами по вышитому рушнику. Нитки были грубыми, колючими, но узор – красные маки на чёрном поле – словно впитывал тепло её кожи.

В этом пахнущем дымом и травами пространстве, среди старых икон и выцветших фотографий, она вдруг почувствовала себя... не такой чужой. Будто дом и правда принимал её, впускал в себя, позволял прикоснуться к чему-то очень важному.

– Ну, здравствуй, – прошептала она еле слышно, обращаясь неизвестно к кому – то ли к хате, то ли к бабушке, которая всё ещё незримо присутствовала здесь. – Я... наверное, теперь буду тут жить.

В печи весело затрещали дрова, будто в ответ.

«Какое-то время», – упрямо добавила про себя девушка, но машинально огляделась, пытаясь уловить знаки – не услышал ли ее дом.

Она сидела на лежанке, кутаясь в тяжёлое, колючее шерстяное одеяло. Этот дом... он был бедным по меркам её шанхайской жизни. Но он был настоящим. Каждая вещь здесь знала своё место, каждая царапина на столе имела свою историю.

Отчего-то тело ломило так, будто она вчера разгружала вагоны, а не разговаривала с чёртом в лесу. Она откинула с лица светлые волосы, провела рукой по губам – обветрились на горном воздухе. Голова побаливала. И вдруг воспоминания накрыли её с головой: бабушка, амулет, вспышка, падающие звёзды, лохматая морда с рожками...

– Бабушка! – Лина вскочила так резко, что Почуйко отшатнулся. – Где бабушка? Она... жива? Я должна вернуться! Я не попрощалась! Она там одна, умирает, а я...