Жанна Майорова – Новая хранительница Чорногоры и летавец (страница 7)

Ночь была холодная. Лина шла по тропе, которую смутно помнила с того раза, когда они шли сюда с Почуйко – но тогда она была в таком шоке, что почти не смотрела по сторонам. Сейчас пёс остался у хаты сторожить Маринку.

«Ты должна справиться сама, – сказал он, укладываясь на пороге. – Первое дело – оно такое. Иди прямо, а там лес подскажет».

«Лес подскажет» – звучало как издёвка. Она городской житель до мозга костей, говорит с лесом не обучена. Но выбора не было.

Ветки цеплялись за футболку, кроссовки скользили по мокрой траве, а где-то в глубине чащи кто-то смеялся – нехорошо, пьяно, с подвыванием.

Лина остановилась посреди поляны, чувствуя себя полной идиоткой.

«Стою в ночном лесу, в джинсах и кроссовках, и собираюсь орать на весь лес, вызывая мифическое существо. В городе меня бы уже забрали санитары. А тут только санитары леса…».

При мысли о волках и других, гораздо более банальных, нежели нечисть, существах, которые могут тебя сожрать, Лина втянула голову в плечи. Она глубоко вдохнула и закричала в темноту:

– Хованца сюда!

Голос сорвался на фальцет и прозвучал жалко, как писк комара.

«Господи, чем она занимается!?».

– О, как официально, – раздалось из кустов совсем рядом. – «Сюда!» Прямо как царица какая. А «пожалуйста»?

Из зарослей выкатился тот самый лохматый чёртик в красном колпачке. Выглядел он уже не так дружелюбно, как при первой встрече – насупленный, сердитый, но в глазах прыгали бесенята.

– Чего надо? – буркнул он, демонстративно отвернувшись.

– Ты Маринку требуешь? – спросила Лина, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем колени. Решила не здороваться, раз уже виделись. И сразу перейти к делу, чтобы не юлить и оставаться в сильной позиции. Перед тем, кто буквально час назад видел тебя орущей на вес лес от ужаса.

– Требую. Долг кровный. Род мне должен. А что? Хочешь предложить себя вместо неё? – он окинул Лину оценивающим взглядом. – Хм... Ты, конечно, не такая молодая и свежая, но тоже ничего. Будешь мне служить?

«Считаем до пяти… Это тупая нечисть. Оскорбления лохматого черта не должны тебя задевать, выше голову, детка».

– Сколько? – спросила Лина, выдыхая и игнорируя намёк.

– Что – сколько?

– Сколько должен твой род? И что за валюта? В деньгах? В еде? В годах жизни? В чём измеряется долг?

Хованец удивлённо поднял глаза. Похоже, такого вопроса ему никто никогда не задавал.

– В... в... – он растерялся. – В уважении! В заботе! Меня кормить обещали, молоко носить, мёд, мясо... А сами... – он шмыгнул носом, и в этом звуке вдруг проступило что-то настоящее, неигровое, – ...забыли. Бросили. Как старую игрушку. А я же... я же верил. Думал, семья, род, традиция... Дурак.

Лина присмотрелась. А чёртик же, кажется, действительно расстроен. Не злой – брошенный. И эта боль была такой знакомой, такой человеческой, что у Лины защипало в носу. Больше от жалости к себе. Потому что ощущала себя потерянной в новом мире. И нужной только для услуг. Прямо как он.

«Он как ребёнок, которого не позвали на день рождения. Только у этого ребёнка – магия и возможность уничтожить целый род».

– Слушай, – сказала она тихо, садясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Мокрая трава тут же промочила джинсы на коленях, пробрал холод, но она не обратила внимания. – Ты же не людей хочешь уничтожить, правда?

Хованец сопел, но слушал. В глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Ты хочешь, чтобы о тебе заботились. Чтобы помнили. Чтобы место у тебя было – тёплое, уютное, где тебя ждут и не забывают покормить. Я угадала?

– Ну... – Хованец замялся. – Допустим. И что?

– А какое тебе дело до Маринки? Она же не виновата, что прабабка наобещала. Она вообще родилась, когда та уже умерла. Она другая. Молодая, жить хочет, замуж собирается. А если будет тебе служить и повсюду за тобой следовать – возненавидит. И ты снова будешь один, но теперь ещё и с ненавистью. Ты этого добиваешься?

Хованец молчал. Долго. Потом поднял глаза – и в них действительно блестели слёзы.

– А что мне делать? – спросил он тихо, совсем неиронично. – Я один. Все меня боятся или хотят использовать. Никто просто так не приходит, не садится рядом, не говорит... по-человечески. Даже ты – ты же меня боишься, да?

Лина помолчала. Врать не хотелось.

– Боюсь, – честно сказала она. – Ты страшный, лохматый и вообще чёрт. Но... я понимаю твою боль. Правда.

Она вдруг поймала себя на мысли, что говорит абсолютно искренне. Этот маленький злобный дух с манией величия был таким же одиноким, как она сама когда-то в Шанхае, когда только приехала и никого не знала. Прямо как сейчас… видимо. это ведьминское проклятие какое-то.

– Давай так, – предложила Лина. – Каждый месяц Маринка и её родичи будут носить тебе еду. Молоко, мясо, мёд. И не абы как, а с уважением. И место тебе сделают – в хате, у печи, тёплое. Чтоб гостил, когда захочешь. И будешь ты не слугой, не рабом, а... гостем. Почитаемым духом. Будут с тобой разговаривать, советоваться, угощать. А если захочешь – можешь и помогать им по-соседски. Но без принуждения. Согласен?

Хованец задумался. Надолго. Видимо, мыслительный процесс был тяжелым. Глаза его бегали – видно было, как в нём борются гордость, обида и желание наконец-то быть кому-то нужным. Лина переминалась с ноги на ногу, терпеливо дожидаясь. Торопить его было нельзя. Это могло сорвать переговоры.

– А слово дадут? – спросил он наконец.

– Дадут. Я прослежу.

«Надеюсь, эта неизвестная семейка в позу не встанет».

– И ты... будешь приходить? Ну, проверять?

Лина улыбнулась. Впервые за эту безумную ночь.

– Буду. Обещаю.

Приходить. Это означало задержаться тут больше, чем… сколько? Она вообще не хотела тут задерживаться.

Хованец вздохнул, поправил колпачок, шмыгнул носом и кивнул:

– Добро. Но если обманут – тогда не только род, я и тебя саму найду. И даже не надейся от меня спрятаться. Я везде пролезу. Даже в Шанхай. У меня знакомый летавец есть, он подбросит.

Лина вздрогнула. И откуда они тут такие осведомленные!?

– Договорились.

Хованец развернулся и исчез в кустах, бросив напоследок:

– А ты ничего, Чорная. Не дура. Бывай!

Лина осталась стоять посреди поляны, чувствуя, как дрожат колени и как мокрая трава холодит ноги. Она только что договорилась с чёртом. По-настоящему. И, кажется, у неё получилось.

…

Лина поднялась и только сейчас заметила, что дрожит – то ли от холода, то ли от адреналина. Колени подгибались, мокрая трава чавкала под кроссовками, а в голове всё ещё звучал прощальный смешок Хованца.

На опушке леса её уже ждали.

Целая делегация высыпала из темноты, будто только и ждала сигнала. Впереди стояла Маринка – рот приоткрыт, глаза круглые, как плошки. Рядом с ней, будто почётный караул, выстроились трое старух в чёрных платках, повязанных низко, по самые брови. За ними маячил сутулый дед с тяжёлой суковатой палкой, на которую он опирался обеими руками, и ещё несколько человек – мужики в вышитых сорочках навыпуск, женщины в тёмных юбках и платках, все с лицами, на которых читалось одно и то же: тревожное, жадное любопытство.

Лина вдруг почувствовала себя экспонатом в музее. Или, скорее, диковинным зверем, которого привезли на ярмарку. Она невольно одёрнула мокрую футболку, провела рукой по растрёпанным волосам. Джинсы, кроссовки, лицо без грамма косметики, дикий взгляд – она выглядела здесь как пришелец, случайно выпавший из портала. И селяне это чувствовали.

Они разглядывали её без стеснения, но и без злобы (и на том спасибо!) – как разглядывают что-то новое, непонятное, от чего неизвестно чего ждать. Женщины перешёптывались, прикрывая рты ладонями.

Старухи буравили Лину выцветшими, но острыми глазами – такими же, как у бабы Параски, только без той глубинной силы. Дед опирался на палку и хмурился, но в его взгляде сквозило скорее сомнение, чем враждебность. Или Лине просто хотелось та думать. А Маринка просто ждала чуда, не отводя от Лины заплаканных глаз.

Лина рассматривала их в ответ.

«Боже, какие они... настоящие. Не ряженые на фестивале, не картинка из Пинтерест. Не приукрашенные… Живые люди, для которых мавки и хованцы – не фольклор, а соседи, с которыми надо как-то уживаться. И я теперь – их посредник. Их ведьма».

Она вдруг осознала, насколько всё здесь отличается от её прежнего мира. В Шанхае она купалась в тысячах поверхностных контактов – лайки, комментарии, мимолётные встречи. Здесь же каждый взгляд имел вес. Каждое слово могло обернуться доверием или враждой. Здесь не было толпы – была община. Маленькая, сплочённая, настороженная ко всему чужому. И она, Лина, сейчас была самой чужой из всего, что они видели за последние годы.

– Это... как прошло? – прошептала Маринка, и в её голосе дрожала такая надежда, что у Лины внутри всё сжалось. – Он отвязался?

– Отвязался, – устало сказала Лина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Но вы теперь ему каждый месяц дань носите. Молоко, мёд, мясо. И место у печи сделайте. И разговаривайте с ним. Он... он одинокий просто.

Маринка закивала так отчаянно, что коса запрыгала по спине. В её глазах блестели слёзы – теперь уже облегчения.

А бабки в чёрном переглянулись. Одна, самая старая, с лицом, похожим на печёное яблоко – сплошь морщины, собранные в пучок у беззубого рта, – покачала головой: