Жанна Майорова – Новая хранительница Чорногоры и летавец (страница 5)

«Я Лина Чорная. Мне двадцать три года. Я из Шанхая. У меня шестьдесят тысяч подписчиков. Я не могу сидеть в лесу и разговаривать с чёртом в красной шапке».

– Где я? – спросила она хрипло.

– В психушке, – ласково ответил Хованец. – В палате номер шесть. Тебя уже ищут санитары. – Он расхохотался – тоненько, противно, заливисто. – Шучу. Хотя мог бы и не шутить, реакция у тебя занятная. Ты всё ещё в Чорногоре. Но по ту сторону. В мире, где мы, бедные несчастные духи, пытаемся выживать среди противных людей, которые нас то боятся, то ненавидят, то кормить забывают. А ты теперь здесь хозяйка. Поздравляю. Прими соболезнования.

– Я не хозяйка, – отрезала Лина, вставая. – Я блогер. Я случайно.

– Случайно! – Хованец всплеснул лапками. – О, я обожаю это слово! «Случайно» прилетела из Китая, «случайно» надела бабкин амулет, «случайно» провалилась в параллельный мир... Слушай, детка, таких случайностей не бывает. Здесь всё – закон. Если ты здесь – значит, надо. Значит, бабка твоя не зря сто лет ждала. Значит, мы все в твоих руках. Буквально. Так что давай, не подведи. А то мне, знаешь ли, ещё жить и жить. Я бессмертный, но нервный.

Лина открыла рот, чтобы выдать ему всё, что она думает о законах, случайностях и наглых лохматых чертях с манией величия, но в этот момент из темноты выступил...

Пёс.

Чёрный, огромный, с глазами-угольками. Тот самый, что лежал в углу бабушкиной хаты. Только сейчас он был... больше. И страшнее. Шерсть дымилась, из пасти шёл пар. От него пахло грозой и древностью – так пахнет земля после первой молнии.

– Хованец, – сказал пёс низким, рокочущим голосом. – Иди. Не доводи человека до инфаркта. Она ещё не привыкла.

– Да я ж по-дружески, – обиженно протянул Хованец, но мгновенно стушевался, поклонился и исчез в траве – будто его и не было. Только смешок ещё долго витал в воздухе.

Лина стояла, глядя на то место, где только что была лохматая голова в красном колпачке, и вдруг её затрясло.

«Я разговаривала с чёртом, – отстранённо подумала она, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смех. – В лесу. Посреди ночи. Я спорила с персонажем фольклора, как будто это хейтер в комментариях».

Она закрыла лицо руками. Ладони пахли сырой травой и страхом. В Шанхае в это время она обычно пила маття и листала ленту. Максимум стресса – злобный комментарий под новым постом. А здесь... здесь она только что едва не стала жертвой домашнего духа.

– Господи, – выдохнула она в ладони. – Я точно сошла с ума.

Пёс, который всё это время молча наблюдал за ней из темноты, шагнул ближе.

– Нет, – сказал он низким, рокочущим голосом. – Ты просто попала туда, где твоё место. Меня зовут Почуйко. Я сторож. Был сторожем твоей бабки. Теперь буду твоим. Если выживешь.

Лина сглотнула. Горло пересохло так, будто она неделю не пила. Мозг однако зафиксировал и выделил главное:

– Что значит – если выживу?

Почуйко вздохнул. Вздох получился тяжёлым, как у старого пса, который видел слишком много глупых щенков.

– Идем. Рассказывать буду.

…

Он развернулся и потрусил в темноту – не вглубь леса, а куда-то в сторону, где деревья расступались, открывая вид на знакомые, но неуловимо изменившиеся очертания гор. Лина, шатаясь, пошла за ним. Идти пришлось недолго – минут десять по едва заметной тропе, которая странным образом казалась ей знакомой, будто она ходила по ней сотню раз.

Наверное, бабушкина память, – мелькнуло в голове, и от этой мысли стало одновременно жутко и тепло.

– Почему я очнулась именно там? – спросила она, цепляясь за вопросы, как за спасательный круг. – Не в хате, не в деревне, а посреди леса?

– Граница между мирами здесь тонкая, но не везде одинаковая, – ответил пёс, не оборачиваясь. – Там, где ты упала, – старая поляна. Место силы. Твоя бабка там обряды проводила, когда молодой была. Вот тебя туда и выбросило. Как в колыбель.

Лина хотела спросить ещё что-то, но в этот момент деревья расступились, и она увидела хату. Точнее – ту самую хату. Бабушкину. С резными наличниками, с крышей, поросшей мхом, с тусклым огоньком в окошке. Только теперь она стояла не на окраине села, а на небольшой поляне, окружённая лесом, и выглядела... более настоящей. Более живой. Словно та, другая, в обычной Чорногоре, была лишь бледной тенью, отражением в мутной воде, а эта – подлинником.

– Она... она здесь? – выдохнула Лина.

– Это твой дом, – просто сказал Почуйко. – Здесь, по эту сторону. Такой же, как у бабки, только твой. Садись.

Они опустились на траву перед крыльцом. Лина вцепилась руками в колени, чтобы не упасть, потому что земля под ней всё ещё казалась зыбкой, ненадёжной, готовой в любой момент снова разверзнуться и утащить её в новый кошмар.

Почуйко говорил. Лина слушала и пыталась не сойти с ума.

Она слушала, черт возьми, говорящую собаку!

– Этот мир называется Вир-на-перевале, – объяснял пёс. – Он висит между вашим миром и тем, где живут самые древние. Здесь живут люди, которые видят магию. И мы – нечисть, духи, твари разные. Мы все связаны договором.

– Каким договором? – спросила Лина, чувствуя, что голос звучит будто со стороны, чужой, не её. Она вцепилась в этот вопрос, как в соломинку. Если есть договор – значит, есть правила. Если есть правила – значит, можно понять, как жить дальше.

– Старым. Очень старым. Его заключили ещё первые хранители. Люди не лезут к нам, мы не лезем к людям. Ну… большую часть времени… А хранители смотрят, чтобы никто договор не нарушил.

– Хранители – это... – начала Лина и осеклась, потому что ответ уже пульсировал где-то в глубине её новой, чужой памяти.

– Ваш род. Чорные. Баба Параска была последняя. Теперь ты.

Лина закрыла лицо руками. Ладони пахли травой, землёй и чем-то ещё – сладковатым, дурманящим. Может, так пахнет магия. А может, просто ночные цветы. Где-то внутри неё кричал рациональный блогер из Шанхая: «Это бред! Этого не может быть! Проснись!» Но кричал он всё тише, словно его затягивало в вязкую, неизбежную правду этого мира.

– Я не могу, – сказала она глухо, не отнимая рук от лица. – Я ничего не умею. Я не верю во всё это. Я вообще не должна здесь быть. Я просто хочу домой. В Шанхай. К своим подписчикам, к Вэю, к нормальной жизни.

– А надо верить? – удивился Почуйко. – Ты здесь. Я разговариваю. Хованец только что с тобой болтал. Трава под тобой мокрая. Небо над тобой чужое. Какая ещё вера нужна? Вера – это когда нет доказательств. А у тебя их выше крыши.

Они сидели на поляне перед хатой. Дом стоял на небольшом возвышении, и отсюда, с травяного ковра у крыльца, открывался вид на тёмный, но уже не пугающий лес. Деревья обступали поляну полукругом – старые ели и буки, чьи кроны смыкались высоко над головой, пропуская лишь клочки звёздного неба. Где-то внизу, за холмом, угадывался ручей – его тихое журчание долетало с порывами влажного ветра. Хата стояла на отшибе, в стороне от деревенских домов, и лес здесь подступал почти вплотную – казалось, протяни руку, и коснёшься мохнатой еловой лапы.

Лина сидела, пытаясь переварить услышанное, и вдруг поймала себя на странном ощущении. Она знала. Не глазами, не слухом, а каким-то новым, внутренним чутьём, проснувшимся в ней вместе с амулетом. Знала, что за спиной у неё, в десяти шагах от крыльца, растёт старая ель с дуплом на высоте человеческого роста. Знала, не оборачиваясь. И ещё – что в этом дупле живёт белка: рыжая, с белым пятном на груди, сейчас свернулась клубочком и спит, уткнув нос в пушистый хвост. Лина никогда не видела эту белку. Но картинка стояла перед глазами так ясно, будто она смотрела на неё всю жизнь.

Это новое зрение расходилось от неё волнами, захватывая всё больше пространства – вот ручей за холмом, вот камень, похожий на медвежью голову, вот заросли малины, где кто-то маленький и колючий роет нору. Лес раскрывался перед ней, как старая знакомая книга, и от этой внезапной близости кружилась голова.

– Почуйко, – позвала она тихо.

– М?

– Я... я вижу лес. Не глазами. Я знаю, кто где живёт. Я знаю, что за тем холмом – ручей, а в нём – камень, похожий на голову медведя. Я никогда тут не была. Откуда я это знаю?

Пёс посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось что-то похожее на одобрение.

– Это память рода. Бабка отдала тебе не только силу. Она отдала тебе знание. Лес помнит её. Теперь он помнит и тебя. Со временем научишься отделять своё от чужого. А пока – просто прими.

Лина сглотнула. Это было... жутко. И в то же время – невероятно.

– А если я не хочу чужое?

– Хочешь не хочешь – оно теперь твоё, – философски заметил Почуйко. – Привыкай.

Лина подняла голову и посмотрела на небо. Звёзды здесь действительно падали чаще – одна, вторая, третья... И каждая оставляла за собой светящийся след, который медленно таял в темноте. Но это была не та красота, к которой она привыкла. Звезда падала не как в Шанхае – мгновенной царапиной по небу. Здесь она летела тяжело, как подбитая птица, оставляя за собой дымный, траурный след. И Лине вдруг показалось, что она слышит – нет, не звук, а эхо чьего-то последнего выдоха, размазанного по ветру.

Сколько времени прошло с тех пор, как она переступила порог бабушкиной хаты в том, другом мире? Час? Два? Время здесь ощущалось иначе – тягучее, плотное, словно мёд, и звёзды падали в этом мёде медленно, давая рассмотреть каждую.