Жанна Майорова – Новая хранительница Чорногоры и летавец (страница 4)

– Твой отец, мой Иван, – продолжала бабушка, и в голосе её прорезалась старая, застарелая горечь, – родился без дара. Слепой к тому миру. Я ждала, надеялась, что искра проснётся позже – так иногда бывает. Но нет. Он вырос, уехал, женился, и я смирилась: род прервётся на мне. Думала, что стану последней. Что с моей смертью граница падёт, и тогда… – она не договорила, махнула рукой. – Но, когда родилась ты, я почувствовала. Искра. Маленькая, слабая, но живая. Через поколение, через кровь моего сына она проступила в тебе. Ты её не замечала, глушила своей городской жизнью, своими экранами и самолётами. Но она никуда не делась.

Лина вспомнила странные сны, что снились ей в детстве: леса, в которых деревья шептались на непонятном языке, женщину в белом, стоящую на горе, чёрного пса, смотрящего на неё жёлтыми глазами. Она всегда считала это просто фантазиями. Активным воображением. А теперь…

Ещё одно воспоминание. Ей лет семь. Они с бабушкой в лесу, собирают грибы. Лина нашла необычный камень – чёрный, блестящий, с прожилками. Бабушка посмотрела на него, потом на Лину и сказала странно: «Твоя, значить. Носи, він тебе берегтиме». А потом забрала камень и спрятала в карман. «Пізніше віддам, як виростеш». Лина тогда забыла. А сейчас вспомнила.

– Бабушка, – голос Лины дрогнул, – а тот камень… чёрный… вы его забрали у меня в лесу. Помните?

Старуха вдруг улыбнулась – по-настоящему, тепло, почти по-человечески.

– Пам'ятаю. Він і зараз тут. Чекав на тебе.

Она протянула руку под подушку и вытащила… амулет. Тот самый камень, оправленный теперь в серебро, с чеканными узорами – солнце, кресты, какие-то знаки, похожие на следы птиц. Но камень был уже не просто камнем. Он светился изнутри тёплым, угольным светом.

– Що це? – прошептала Лина, не замечая, что переходит на родной говор.

– Громовица. Дерево, в которое ударила молния, а потом оно сто лет лежало в земле и стало камнем. Самый сильный оберег. И ключ.

– Ключ к чему?

– К правде. И к силе, что в тебе спит.

Бабушка взяла её за руку – и Лина вздрогнула. Ладонь у бабушки была горячей, почти обжигающей. Совсем не такой, как у умирающей старухи. От этого прикосновения по коже побежали мурашки, а в груди что-то глухо, тревожно ухнуло, словно сердце на миг забыло, как биться.

– Слушай теперь внимательно, – сказала баба Параска, и голос её зазвучал иначе – глубже, древнее, будто через неё говорил кто-то ещё. – Передача силы – это не сказка. Нельзя просто сказать «будь ведьмой» и уйти. Сила передаётся через кровь и через слово. Через прикосновение. Я отдам тебе всё, что носила. Всю память рода. Все знания. Всю боль. Ты станешь мной. Но и собой останешься тоже. Выдержишь?.. Должна.

– Я… я не понимаю… – Лина попыталась отдёрнуть руку, но не смогла. Пальцы будто приросли.

– И не надо понимать. Надо принять.

И баба Параска, собрав последние силы – Лина видела, как дрожат её руки, как бледнеет и без того бледное лицо, – резко подалась вперёд и надела амулет на шею внучке. Холодный металл коснулся кожи, и в тот же миг по телу Лины прокатилась волна жара – от груди к кончикам пальцев, к корням волос, к самым пяткам. Будто в неё влили расплавленное солнце.

Мир не взорвался. Он задохнулся.

Сначала пришёл запах. Не травы с печи – запах сырой земли, набившейся под ногти мёртвым. Запах прокисшего молока и сладкого до тошноты мёда диких пчёл. А потом – голоса.

Они хлынули в неё не через уши – через солнечное сплетение, туда, где только что лежал холодный камень Громовицы. Тысяча ртов зашептала разом. Лина чувствовала, как её язык немеет от вкуса золы, а вены на руках набухают чужой, древней кровью. Это была не боль ушиба или пореза. Это была боль прорастания. Будто внутри неё, разрывая плоть изнутри, распускался корявый, но невероятно живой корень. Она хотела закричать, но из горла вырвался только хрип – горло забила шерсть и дым.

Лина снова видела женщину в белом, которая стояла на горе и смотрела, как в долину спускается тьма. Видела, как та женщина раскинула руки, и тьма отхлынула, но женщина упала замертво. Видела другую – ту, что договаривалась с лохматым чёртом в красном колпачке и смеялась ему в лицо. Видела третью – совсем молодую, почти девочку, которая обнимала раненого парня в окровавленной рубашке, и парень светился изнутри, как уголёк.

«Это всё ты, – шептал голос. – Была. Будешь. Есть».

А потом всё схлопнулось, и Лина провалилась в темноту – без снов, без ощущений, лишь с эхом того голоса, что назвал её настоящей.

…

Лина лежала на траве. Мокрой, холодной, ночной. Над ней было небо – карпатское небо, усыпанное звёздами. Но звёзды были… другими. Ярче. Крупнее. Они падали чаще, чем надо, оставляя за собой дымные, тающие следы.

Она медленно поднялась на локтях. Голова гудела, как после трёх бессонных ночей. Во рту был привкус пепла и мяты. В ушах ещё стоял шёпот – тысячи голосов, которые только что звучали внутри неё. Она огляделась.

Хаты не было. Ни бабушкиной, ни какой-либо другой. Только лес – густой, чёрный, живой – обступал поляну со всех сторон. Пахло сырой землёй, прелой листвой и чем-то сладковатым, незнакомым. Где-то вдалеке ухал филин – или не филин. Ветер шевелил верхушки деревьев, и в их шуме Лине чудились голоса.

«Где я? Что произошло?»

Она помнила бабушку. Помнила амулет. Помнила, как мир задохнулся и накрыл её волной запахов, звуков, чужой памяти. А потом – темнота. И вот теперь она здесь. Одна. Посреди ночного леса, который даже на вид был… не таким. Слишком живым. Слишком внимательным.

«Я Лина Чорная, – подумала она машинально, цепляясь за привычное, за то, что ещё час назад было её реальностью. – Мне двадцать три года. Я из Шанхая. У меня блог про Китай. Я не верю в магию».

Но где-то глубоко внутри уже шевелилось что-то другое. Тёплое. Древнее. То, что смотрело на мир глазами бабушки и всех женщин её рода. То, что знало: магия есть. И она только что в неё вляпалась по самые уши.

– Вот дура, – сказала Лина вслух, и голос её прозвучал слишком громко в этой густой, вязкой тишине. – Ну вот зачем я согласилась?

Хотя согласилась ли?

Из травы, в двух шагах от неё, высунулась чья-то голова. Лохматая, с рожками, с хитрыми глазами-бусинками. Лина замерла, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. Голова улыбнулась, обнажив мелкие острые зубы.

– А ты и не соглашалась, – заметила она философски, будто читая мысли. – Тебе надели – ты и пришла. Так всегда бывает.

Лина какую-то долю секунды рассматривала рогатого, а потом заорала.

Глава 4. Чужая среди своих

– А-а-а-а!

Лина вопила так, как не орала никогда в жизни. Даже когда в Шанхае рядом с ней упал кондиционер с двадцатого этажа, она только охнула и отскочила. А тут – орала.

Потому что из травы на неё смотрела голова. Лохматая, с рожками, с глазами-бусинками и длинным носом. Голова улыбалась.

– О, классика, – сказала голова. – Первая реакция – ор. А теперь давай по новой, только без визга, у меня уши чувствительные.

Лина замерла с открытым ртом. Язык не слушался. Она попыталась сделать вдох – и поняла, что забыла, как дышат нормальные люди в ситуациях, когда из травы с ними разговаривают головы в колпачках.

«Это сон. Точно сон. Я сейчас проснусь в Шанхае, и Вэй будет смеяться надо мной за то, что объелась на ночь дурацких китайских сладостей».

– Не сон, – сказала голова, будто прочитав её мысли. Голова принадлежала существу размером с небольшую собаку, лохматому, с кривыми ножками и хвостом, который нервно подёргивался. Существо было одето в какую-то попону, расшитую узорами. – Сны, детка, так не пахнут. А тут пахнет. Принюхайся. Сыростью, лесом. Но особенно сильно несет твоим страхом. Ты боишься, да? Признавайся, – существо произнесло это почти кокетливо, словно призывая поделиться секретом.

– Я... – Лина сглотнула, но даже сейчас продолжала упрямиться. Скорее, машинально, по привычке, чем осознанно. – Не боюсь. Я в шоке. Это разные вещи.

– Ага, – существо закатило глаза. – Конечно. Ты просто в шоке от того, что разговариваешь с говорящей головой в лесу посреди ночи. Бывает. Со всеми бывает. Я, знаешь ли, тоже был в шоке, когда впервые увидел человека. Думал – фу, какие некрасивые, без шерсти, без рожек... Но потом привык. Так что давай знакомиться. Я – Хованец. Домашний дух, хранитель очага, по совместительству – жертва обстоятельств и твой новый лучший друг, судя по тому, как печально всё складывается. Вряд ли ещё кто-то захочет с тобой дружить, если ты будешь так орать при встрече.

– Что? – Лина чувствовала, что мозг буквально кипит, пытаясь обработать этот поток информации. Точнее – бреда. – Ты... ты кто?

– Я же сказал – Хованец. Слух есть? Или в твоём мире отучили слова понимать? – существо обиженно надуло губы. – Ладно, проехали. Ты есть привезла? А то бабка твоя, Параска, всегда меня кормила. А ты стоишь, смотришь, глазами хлопаешь... Нехорошо. Не по-людски. Я, между прочим, целый день не жрамши. Там, – оно махнуло лапкой в темноту, – эти, мавки, всю рыбу распугали, чугайстры грибы повытоптали, а мне теперь голодай. Красота.

Лина медленно села, обхватив колени руками. Голова кружилась так, будто она выпила литр самогона. Откуда, чёрт побери, такая ассоциация!? Она не пьёт крепкие напитки! Воспоминания о видениях – женщина в белом, чёрт в колпачке, девушка с раненым парнем – всё это пульсировало где-то на границе сознания, перемешиваясь с реальностью, которая упорно отказывалась быть реальной.