Жанна Майорова – Новая хранительница Чорногоры и летавец (страница 3)

Девушка сделала шаг во двор.

И тут же почувствовала, как что-то тёплое, пушисто-лохматое ткнулось ей в ногу – не агрессивно, а скорее изучающе, будто пробуя на вкус её присутствие. Опустила глаза.

На неё смотрел огромный чёрный пёс. Глаза его – не обычные собачьи, а глубокие, с янтарным отливом – горели в темноте, как два уголька. Он не рычал, не вилял хвостом. Просто стоял и смотрел, и от этого взгляда у Лины по спине пробежал холодок, смешанный со странным, необъяснимым узнаванием. Будто они уже встречались. Во сне? В детстве? В другой жизни?

Пёс склонил голову набок, шумно втянул воздух, словно считывая её запах, и тихонько, по-собачьи, вздохнул. А потом повернул тяжёлую голову к хате.

«Пошли, – будто говорил этот взгляд. – Она ждёт. И она не та, кем ты её считала».

Лина перешагнула порог.

Дверь за спиной закрылась сама – мягко, но с глухим, окончательным стуком, словно втянулась в косяк. В хате пахло травами, воском и чем-то древним, что Лина не могла назвать. Но одно она поняла сразу – здесь начиналась не та история, которую рассказывали родители.

Здесь начиналась история, которую расскажет бабушка.

Глава 3. Бабушка Параска

Лина переступила порог и замерла.

Внутри хата оказалась больше, чем выглядела снаружи – или это темнота, сгущаясь по углам, обманывала глаз. Тусклый свет одинокой лампочки под потолком выхватывал из мрака то, что казалось декорацией к старой сказке: белую, старую печь с выцветшими изразцами, на которых угадывались синие птицы и алые цветы, длинную лавку вдоль стены, отполированную до блеска бесчисленными прикосновениями. Полку, уставленную глиняными горшками и крынками. И иконы – много икон. Чёрные лики святых смотрели со стен строго и печально, будто знали о мире что-то такое, о чём Лина забыла.

Пахло сушёными травами, воском и ещё чем-то… живым. Тёплым. Домашним, но чужим одновременно.

«Я выросла среди этого», – мелькнуло в голове. В детстве она сидела на такой же лавке, болтала ногами, вдыхала запах – травы, печи, старого дома. А потом сбежала. В Шанхай, в небоскрёбы, в мир, где пахнет бетоном и уличной едой. Сбежала от этой темноты, от этих икон, от этого всезнающего молчания.

И вот – вернулась. Не по своей воле.

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение. Некогда стоять столбом.

– Ну чего встала? Заходи, не бойся.

Голос доносился из угла, где стояла высокая деревянная кровать, застеленная горой подушек – вышитых, с кружевными краями, пахнущих лавандой и старостью. Лина сделала шаг, другой – и увидела бабушку.

Баба Параска была маленькой. Даже лежа на высоких подушках, она казалась крошечной, почти невесомой. Сухое тело тонуло в перине, как осенний лист в сугробе. Руки, сложенные поверх одеяла, напоминали узловатые ветки старой яблони – кожа да кости, испещрённые пигментными пятнами и синими прожилками вен.

Лина помнила её такой же с детства: старой, древней, почти потусторонней. Тогда, двадцать лет назад, бабушка уже казалась ей ровесницей гор. И сейчас – ничего не изменилось. Время будто застыло вокруг этой женщины, оставив её на пороге между жизнью и чем-то иным.

Но глаза…

Глаза оказались молодыми. Чёрными, блестящими, цепкими – как две влажные маслины, в которых отражался огонь лампады. Они смотрели на Лину не как на внучку, которую видели три раза в жизни. Смотрели как… на родную. Смотрели внутрь – туда, где Лина прятала свои страхи, свои сомнения, свою тоску по дому, которого у неё никогда не было. Этот взгляд не спрашивал – знал. Знал о Шанхае, о блоге, о том, как она плакала в подушку после предательства парня. Знал, зачем она сюда приехала. И знал, что она ещё сама не понимает, что её ждёт.

Лине стало не по себе – так, будто она стояла перед кем-то, кто видел её насквозь с самого рождения. И в то же время в этом взгляде не было осуждения. Только ожидание. И что-то ещё – нежность, глубоко запрятанная под слоем строгости.

– Здравствуйте, – выдавила Лина и сама удивилась глупости этого слова. Ей почему-то было странно обращаться к этой женщине на «ты», хотя в семье никогда не церемонились.

– Здравствуйте! – передразнила бабушка неожиданно звонко, и этот голос – живой, почти девичий – резанул диссонансом с её внешностью. – Садись.

Лина скинула куртку, пристроила рюкзак у порога и присела на табуретку возле кровати. И тут же одёрнула себя: она вообще-то не из тех, кто мнётся у порога. В Шанхае она заходила в любые кабинеты с улыбкой и чётким планом. А тут сидит как первоклашка.

«Соберись, Чорная. Это просто старая больная женщина. Никакая не ведьма. Просто старая женщина».

– Я… как вы себя чувствуете? Папа сказал, вы хотели меня видеть. Что-то передать.

Бабушка молчала. Сверлила её взглядом так, что Лине захотелось провалиться сквозь землю. Она ненавидела, когда на неё так смотрели – будто видели насквозь, будто под кожу залезали.

– Хорошая, – наконец сказала старуха. – Сильная. Не сломалась, хоть и уехала. Молодец.

– Что? – не поняла Лина.

– То, – отрезала бабушка. – Слушай сюда. Времени у меня мало. Может, день, может, два. А сказать тебе надо много.

Она приподнялась на подушках, и Лина вдруг увидела, что бабушка вовсе не такая немощная, как кажется. В движениях чувствовалась сила – старая, твёрдая, как корни вековых деревьев.

– Ты знаешь, кто мы?

– В смысле? – Лина растерялась. – Мы с вами? Чорные. С Карпат. Родители в Чехии, я в Китае. Была, – последнее слово прозвучало будто бы укоризненно, и девушка поспешно прикусила язык. Что-то внутри оживилось и назидательно затянуло голосом Вэя: «Умирающая бабушка заслуживает немного драгоценного внимания такой занятой особы».

– Это паспорта, регистрации, прочая дребедень, – отмахнулась бабушка. – А по сути? Ты знаешь, почему я тут живу, в горах, одна? Почему не поехала с вами?

Лина пожала плечами. Она вообще не любила, когда её загоняли в угол вопросами. В Шанхае она всегда была та, кто спрашивает. Интервьюер. Блогер. Хозяйка положения.

– Любите горы. Не захотели бросать дом.

Бабушка усмехнулась. Усмешка вышла страшноватой – беззубый рот, но глаза смеются.

– Глупая ещё. Горы я люблю, это правда. Но не поэтому осталась.

Она помолчала, словно собираясь с мыслями – или решая, сколько правды может выдержать внучка. Потом заговорила, и голос её стал другим: глубже, медленнее, словно читала старую летопись, которую знала наизусть:

– Чорногора – это место силы, – сказала бабушка, и каждое слово падало тяжело, как камень в воду. – Тут тонкая ткань между мирами. Тут есть проход туда, где живут те, кого люди боятся и кого зовут нечистью. Мавки, хованцы, чугайстры, летавцы… Все они есть. И все они рядом.

Лина слушала и чувствовала, как по спине ползёт холодок. Бабушка говорила абсолютно серьёзно. Ни тени улыбки, ни намёка на старческий маразм. И вдруг – вспышка. Картинка из детства, которая пришла ниоткуда.

Ей года четыре. Она сидит на этой самой лавке, болтает ногами. Бабушка поит её тёплым молоком с мёдом – густым, сладким, пахнущим летом. За окном ночь, воет ветер, а бабушка гладит её по голове и шепчет: «Не бойся, доню. То не вовки, то Чугайстер у лісі гуляє. Він добрий, він не скривдить». И Лина не боится, потому что бабушка рядом, и от неё пахнет травами и печью, и это самый безопасный запах в мире. Тот самый запах, что витал в хате сейчас, – только тогда он был родным, а теперь казался чужим, полузабытым.

Видение схлопнулось, оставив после себя щемящую пустоту. Лина моргнула.

– А я тут почему? – продолжала баба Параска, будто и не заметив её минутного отсутствия. – Потому что я сторож. Ведьма, если хочешь. Хранительница. Смотрю, чтобы твари с того света не лезли в наш. Чтобы равновесие было. И так испокон веку, из рода в род.

Лина снова моргнула, прогоняя наваждение. Она вообще-то не верит в эту ерунду. Она взрослый человек, живёт в Шанхае, снимает видосики. Ведьм не бывает. Бывают бабушки с деменцией.

– Бабушка, – осторожно начала она тем тоном, каким говорят с капризными детьми и выжившими из ума стариками, – вы, наверное, устали, вам лекарства нужны… Я врача могу вызвать…

– Цыть! – прикрикнула старуха, и в хате вдруг стало темнее. Лампа под потолком замигала. Из угла послышалось тяжёлое дыхание – там, где лежал чёрный пёс, который теперь смотрел на Лину жёлтыми глазами. И в этом взгляде не было ничего собачьего. Слишком умно. Слишком страшно.

– Я не сумасшедшая, – тихо сказала баба Параска. – И ты не сумасшедшая. А скоро вообще можешь перестать… быть, если не послушаешь.

Лина сглотнула. Ей вдруг стало по-настоящему страшно. Не за бабушку – за себя. Потому что пёс смотрел на неё так, будто знал о ней всё. Будто видел ту самую Лину, которую она прятала под маской успешного блогера: вечно сомневающуюся, вечно бегущую от чего-то, вечно не свою.

Бабушка выдержала паузу, давая внучке прочувствовать момент, а потом заговорила снова – уже мягче, но с той же глубинной силой:

– Наш род, Чорные, всегда жил здесь. Не в этом селе – в этих горах. Задолго до того, как люди начали строить хаты и называть себя гуцулами. Мы – хранители. Не земли, не золота, не скота. Мы храним равновесие. Между тем, что ты видишь, и тем, что прячется за краем твоего зрения. Между миром людей и миром… другим.

– А… а мой папа? – выдохнула Лина. – Он же тоже ваш сын?