Жанна Майорова – Новая хранительница Чорногоры и летавец (страница 2)

Пересадка. Лина бродила по дьюти-фри, пила ужасный кофе из автомата за оверпрайс, смотрела на поляков, которые куда-то спешили с тележками. Всё было слишком чистым, слишком спокойным, слишком Европа. Успела отвыкнуть.

Она поймала себя на мысли, что скучает по Шанхаю. По его безумной энергии, по запаху уличной еды, по Вэю с его дурацкими афоризмами.

– Неделя, – сказала она себе. – Максимум две. Попрощаешься, получишь своё «наследство» и улетишь обратно.

Она купила билет на автобус Варшава – Львов в кассе прямо в аэропорту. Кассирша, тётка с идеальным сложным маникюром, посмотрела на неё с лёгким удивлением:

– До Львова? Уверены?

– Ага, – коротко ответила Лина. – Я местная.

– А, ну тогда счастливой дороги. Автобус в шестнадцать, седьмой перрон.

Автобус Варшава – Львов.

Восемь часов тряски, проверка документов на границе, блокпосты, уставшие лица военных с автоматами, толпы людей, нервно теребящих документы.

Лина смотрела в окно и пыталась переварить реальность.

В Шанхае она рассказывала подписчикам про чайные церемонии и гармонию. А здесь, на границе, пахло бензином, усталостью и многолетней тревогой. Два мира, которые существовали параллельно, вдруг столкнулись с грохотом. Ее правила тут не работали, и от этого становилось неуютно.

– Ваш паспорт, – пограничник, молодой парень с усталыми глазами, выжидающе глянул на нее.

Лина протянула.

– Из Чехии? – спросил он, листая страницы.

– Родители там живут. А я из Китая прилетела.

Пограничник поднял бровь:

– Из Китая? К бабушке?

– К бабушке, – подтвердила Лина и сама удивилась, как это прозвучало. Не холодно-отстраненное «по семейным делам». Просто – к бабушке. Слово из детства, тёплое и почти забытое, сейчас сорвалось с губ так легко, будто она всю жизнь только и делала, что ездила к бабушке в село.

Пограничник вернул паспорт. Лина взяла его и замерла. Обложка была ледяной. Нет, не просто холодной от кондиционера в автобусе – ледяной, как камень в горной реке. Будто её шанхайское тепло, накопленное за годы под неоновыми вывесками, начало вытекать через эту картонную корочку, впитываясь в ставшую чужой, тревожную землю.

– Счастливо, – сказал пограничник. – Передайте ей привет.

Лина кивнула и отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как у неё защипало глаза.

Львов, автовокзал.

Ночь.

Лина стояла с рюкзаком посреди полупустой стоянки и пыталась поймать такси. Свет одинокого фонаря выхватывал из темноты её фигуру – джинсы, лёгкую толстовку с капюшоном и кроссовки, в которых она ещё вчера гуляла по шанхайскому аэропорту. Влажный ветер пробирал до костей, заставляя жалеть о каждой не взятой с собой тёплой вещи. Она перекатывала носком кроссовка мелкий камешек по растрескавшемуся асфальту и думала о том, что её шанхайская жизнь сейчас кажется не просто далёкой – нереальной. Словно всё это происходило не с ней, а с какой-то другой, более удачливой версией Лины Чорной.

Воздух пах сыростью, дымом и ещё чем-то – горьковатым, незнакомым. Может, так пахнет давно забытая родина? А может, просто осень в Карпатах.

Она набрала отца.

– Пап, я во Львове. Как добраться до Чорногоры?

– Доченька! – голос отца звучал взволнованно и одновременно виновато. – Ты уже здесь? А мы думали... завтра. Прости, я не смогу встретить. Работа. Но я заказал такси, водитель знает. Довезут прямо к бабушке.

– К бабушке? – переспросила Лина. – А вы с мамой?

– Мы... мы в городе. В гостинице. С бабушкой... тяжело. Ты сама увидишь.

Лина хотела спросить, что это значит, но в трубке уже пошли короткие гудки.

Она опустила телефон и уставилась на погасший экран. В груди шевельнулось старое, знакомое чувство – смесь обиды и смирения. «Работа». Слово-щит, за которым её родители прятались всю жизнь. Когда-то они точно так же откладывали поездку к бабушке на потом, на «следующий отпуск», на «когда разгребём дела». И теперь, даже когда старая женщина умирала, они снова выбрали работу. Или просто боялись смотреть в глаза тому, от чего всю жизнь бежали.

А её отправили вперёд. Как громоотвод. Как доказательство того, что они «не совсем бессердечные». Хотят избежать соседских осуждающих шепотков. Наивные. «Смотрите, наша дочь там, с ней. Мы отправили самого близкого человека. Мы молодцы». Удобно. Очень удобно – и не надо самим сидеть у постели умирающей матери, вдыхать запах лекарств и старости, смотреть в глаза, которые видят тебя насквозь.

Лина сунула телефон в карман. Горькая правда обожгла, но тут же сменилась холодным спокойствием. Может, поэтому бабушка позвала именно её. Не потому, что внучка была особенной или самой любимой. А потому что знала, что на сына рассчитывать особо не стоит.

Такси. Ночные Карпаты.

Водитель – мужик лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора, – молчал всю дорогу. Только красный огонёк его сигареты в темноте салона пульсировал, как живой, да горьковатый дым слоился, смешиваясь с запахом мокрой шерсти от старого пледа на сиденье. Лина смотрела в окно.

За стеклом проплывали не просто горы – другие горы. Те, что днём, наверное, казались обычными, сейчас, в глухой беспросветной ночи, обретали очертания спящих великанов. Тёмные силуэты елей тянулись к дороге мохнатыми лапами, царапали стекло. Мокрые стволы берёз белели, как кости, разбросанные по склонам. Одинокие хаты с тусклыми, слезящимися окнами смотрели на дорогу, как старухи, которые знают больше, чем говорят.

Фонари попадались редко, и свет их был каким-то неживым, мёртвым, и когда машина ныряла в очередной провал темноты, Лине казалось, что она проваливается не просто в ночь, а в какое-то другое время. Время, где ещё не придумали электричество, где по лесам бродят не только звери, и где слово «ведьма» – не ругательство, а профессия. То, чем гордятся, а не скрывают.

Она поймала себя на том, что уже минут пять не может отвести взгляд от одной и той же скалы, которая, кажется, движется параллельно дороге. Или это просто игра теней? Или…

– Далеко ещё? – спросила она, и собственный голос показался ей чужим, слишком громким в этой вязкой тишине.

– Да нет, – ответил водитель. Голос у него был низкий, с хрипотцой, удивительно подходящий атмосфере, как будто он… тоже часть этого леса. – Скоро Чорногора. Вон там, за поворотом.

Он помолчал, затянулся, и кончик сигареты на миг осветил его лицо – обветренное, спокойное, с глубокими складками у рта. А потом добавил, не оборачиваясь, глядя прямо на дорогу, которая, казалось, возникала из ниоткуда в свете фар:

– А вы к Параске? Внучка будете?

Лина вздрогнула так, будто он не спросил, а коснулся её плеча ледяной рукой. Откуда? Она не говорила. Он не спрашивал.

– Откуда знаете?

– Да тут все знают, – хмыкнул дядька, и в этом смешке ей послышалось что-то древнее, почти ритуальное. – Село маленькое. А Параска – она у нас... особенная. Бабка-знахарка. Или, как говорят, ведьма.

Он снова усмехнулся, но смех вышел нервным, скомканным, будто он сам не до конца верил в то, что говорит, но обязан был предупредить. Или, наоборот, проверял её реакцию.

– Вы же не верите в это? – осторожно спросила Лина, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не от страха – от предчувствия. От того самого чувства, когда стоишь на краю и понимаешь, ещё шаг – и пути назад не будет.

– Я? – дядька пожал плечами, и его фигура в отблесках приборной панели показалась Лине вдруг очень старой, почти древней. – Я в Бога верю. А оно... Сатана, он ведь тоже существует, правда?

Машина вильнула на повороте, и свет фар выхватил из темноты старый покосившийся крест у обочины, увитый засохшими цветами. Лина проводила его взглядом. В Шанхае она смеялась над такими разговорами. Сейчас – нет.

Потому что за окном был уже не просто лес. За окном была Чорногора. И она дышала.

Машина остановилась у крайней хаты. Деревянной, старой, с резными наличниками и крышей, поросшей мхом. На крыльце горела одна-единственная лампочка, выхватывая из темноты клочок двора.

– Приехали, – сказал водитель. – С вас триста гривен.

Лина расплатилась, вышла из машины и втянула воздух.

Пахло сыростью, прелыми листьями и ещё чем-то – сладковатым, приторным, как переспевшие яблоки. Где-то в лесу крикнула ночная птица. Или не птица.

Такси развернулось и уехало, оставив её одну.

Лина подошла к калитке и остановилась.

Из хаты не доносилось ни звука. Ни одного. Ни скрипа, ни кашля, ни дыхания. Тишина стояла такая, что уши закладывало.

Она толкнула калитку – та открылась без звука, будто её смазывали вчера.

– Бабушка? – позвала Лина еле слышно. Она ожидала чего угодно: тишины, тяжёлого запаха лекарств, может быть, сиделки или соседки, которая присматривает за умирающей. Родители ведь ясно дали понять: бабушка совсем плоха, при смерти, едва ли встаёт. В голове у Лины уже сложилась картина: тёмная комната, скрипучая кровать и сгорбленная фигура под грудой одеял.

И в ту же минуту окно в хате распахнулось с такой силой, что ставни ударились о стену. Из темноты высунулась рука – сухая, узловатая, с проступающими венами, но двигалась она резко, почти нетерпеливо. Рука махнула ей:

– Заходи, не стой. Холод гоняешь.

Лина замерла.

«Совсем плоха»?

Она представила, как бабушка, предположительно прикованная к постели, бодро топает к окну, чтобы выглянуть и позвать внучку. Что-то здесь не сходилось. То ли родители преувеличивали, то ли бабушка была сделана из другого теста, чем обычные старухи.