Жанна Майорова – Новая хранительница Чорногоры и летавец (страница 1)
Жанна Майорова
Новая хранительница Чорногоры и летавец
Глава 1. Никогда не возвращайся, если тебя не звали
Лина Чорная просыпалась от привычной вибрации айфона и аромата рисовой каши из соседнего дайпайдуна.
За окном её квартиры на 27-м этаже в районе Цзинъань клубился смог пополам с утренней влажностью. Миллионы людей внизу уже текли по своим делам, как муравьи, и Лина чувствовала себя царицей этого муравейника.
Двадцать три года. Квартира в Шанхае (пусть и съёмная, но какая разница). Свой блог «Восточный ветер» с тридцатью тысячами подписчиков, где она рассказывала европейцам о Китае: от чайной церемонии до того, как правильно торговаться на рынке. Свои утренние ритуалы: маття, тост с авокадо и пятнадцать минут медитации, чтобы поймать поток ци. Подписчикам она в этом ни за что не признается. Но перед собой решила быть честной – поток упорно не ловился.
И всё же… Всё было идеально. Наконец-то. Она так долго к этому шла.
– Дзынь.
Уведомление. Отец.
Лина скривилась. Она любила папу, честно. Но его сообщения всегда пахли... обязанностью. Чувством долга. Тем, от чего она сбежала в восемнадцать из чешской глухомани, поступив в универ в Праге, а потом уехав ещё дальше – в Азию.
Как всегда, когда надо было надавить на совесть, он переходил на родной язык. Лина отложила телефон и уставилась в окно.
Бабушка Параска.
Она видела её... сколько? Раза три-четыре в жизни? В детстве, когда родители возили её «до баби в село». Карпатская деревня с деревянными хатами, странными запахами и старухами в чёрном, которые шептали что-то вслед. Бабушка казалась ей страшной – сухая, как коряга, с руками в узлах вен, и глазами, которые смотрели будто сквозь. Она была старой уже тогда, будто ей уже было лет сто, как думалось маленькой Лине. Сейчас она наверное…еще старше.
Потом родители уехали в Чехию, бабушка отказалась ехать («я тутечки ляжу, біля своїх»), они в общем-то и не настаивали. И связь прервалась. Поздравления на праздники от отца: «Баба Параска кланяється». И всё.
А теперь – наследство.
Что может оставить ей старая женщина из забытой богом гуцульской деревни? Икону? Вышиванку? Горшок? Стоило лететь за тысячи километров ради этого?
– Наследство, – фыркнула Лина и отпила маття. – Спасибо, не надо.
Убрала телефон подальше, будто он мог ожить и укорить её. У неё съёмка через два часа, прибыльная рекламная интеграция, новый материал про чайные плантации в провинции Чжэцзян, встреча с другими блогерами. Некогда копаться в прошлом.
…
Вечером того же дня она сидела в антикафе с Вэем.
Вэй был её проводником в китайской жизни, он учил языки, живо интересовался разными культурами, поэтому их приятельство начиналось как взаимовыгодное сотрудничество. Обмен полезными знаниями.
Высокий, худой, в очках без диоптрий (просто для стиля), он работал в музее и знал о китайских традициях больше, чем любой профессор. Лина любила с ним спорить. Это было неизменно увлекательно и уважительно. Этот парень стал ей другом, и иногда, как, черт возьми, сейчас – совестью.
– Ты не поедешь? – Вэй поднял бровь, отставляя чашку с пуэром. Он был скуп на эмоции, но Лина уже научилась читать его по микродвижениям. Поднятая бровь – вежливое недоумение пополам с толикой разочарования. Блин, и почему она чувствует себя, как провинившаяся школьница? – Почему ты так решила?
– А смысл? – Лина крутила в пальцах ложку. – Мы чужие люди. Она меня не знает, я её – тем более. Я виделась с ней в детстве в последний раз… Какая-то архаика: «приезжай прощаться, бабка помирает». Зачем этот театр?
Вэй молчал долго. Смотрел куда-то в окно, на огни вечернего Шанхая.
– У нас, – сказал он наконец, – есть понятие «сяо». Сыновья почтительность. Не только к родителям, ко всем старшим в роду. Считается, что связь между поколениями – это не просто кровь. Это нить. Если её оборвать, теряешь опору. Мир становится плоским.
– Мир и так плоский, – усмехнулась Лина. – Гугл-карты подтвердят.
– Я серьёзно. – Вэй повернулся к ней. Его глаза за стёклами очков были тёмными и очень спокойными. – Тем, кто чтит эту связь, открываются чудеса. Я не знаю, какие чудеса ждут тебя в Карпатах. Но если ты не поедешь, ты всегда будешь гадать: а что, если там было что-то важное? Что, если она хотела сказать тебе нечто такое, что изменило бы всё? То если ты своими руками… перерезала нить своей судьбы.
Как всегда. Слишком. Много. Пафоса.
Лина хотела возразить, но вдруг почувствовала, как в груди, там, где, по уверениям врачей, нет никакой души, а только сердце и лёгкие и много еще чего жизненно важного, что-то тупо заныло. Словно старая, перетянутая струна на забытой скрипке. Это чувство она всегда глушила кофеином, съёмками, занятостью. Оно пахло не маття, а сухой полынью и речной водой. Пахло бабушкой.
– Чёрт с тобой, Вэй, – пробормотала она, и это было согласием. – Подумаю. Спокойной ночи.
Дома, уже лёжа в кровати, достала телефон. Сообщение от отца так и висело непрочитанным в уведомлениях. Она смотрела на него минуту, две. Не отрывалась. Будто оно могло трансформироваться во что-то. Или обрести новый смысл. Какой-то слой, до которого она не добралась.
Потом открыла приложение авиакомпании.
Выбрала дату через три дня.
Этого хватит, чтобы сдать материалы, предупредить подписчиков о перерыве и собрать рюкзак.
– Чёрт, – выдохнула Лина и нажала «оплатить». – Все вы, старики, одинаковые, давите на жалость… Зачем я вообще это делаю?
…
За окном её шанхайской квартиры зажглись миллионы огней.
А за девять тысяч километров отсюда, в Карпатских горах, в маленькой деревянной хате под стрехой, старая женщина с руками-корягами открыла глаза и посмотрела в тёмный потолок.
– Йде, – прошептала баба Параска пересохшими губами. – Чую. Йде, голубонька.
И в ту же секунду в доме заскрипели половицы, запечные сверчки разом умолкли, а в углу кто-то невидимый и древний вздохнул с облегчением.
– Дай їй, Боже, сили, – добавила старуха еле слышно. – Бо вона ще не знає, на що підписалася.
Глава 2. Дорога домой, которой нет
Лина ненавидела прощаться.
Не в философском смысле, а в самом прямом, бытовом. Собирать чемодан, пересчитывать вещи, проверять, не забыла ли зарядку, и делать последнее фото для сторис:
Она стояла посреди своей шанхайской квартиры и смотрела на открытый чемодан. Взгляд бездумно цеплялся за что-то и скользил дальше. Надо было сосредоточиться. Джинсы, свитера, термобельё (она гуглила погоду в Карпатах и офигела), пауэрбанк, ноутбук.
В углу комнаты тихо пиликнул телефон. Сообщение от Вэя:
Боже. Он ведь серьезно. Девушка закатила глаза.
– Иди ты, – беззлобно ответила Лина и убрала телефон в карман.
Аэропорт Пудун, Шанхай – Варшава, 11 часов полёта.
Самолёт оторвался от земли ровно в 8:45 утра по местному времени. Лина сидела у окна и смотрела, как исчезают внизу небоскрёбы, смог, рисовые поля и бесконечные стройки. Провожала свою выстроенную нормальную жизнь взглядом.
Рядом дремал пожилой китаец в дорогом костюме. Через ряд орал ребёнок. Стюардессы разносили лапшу быстрого приготовления в пластиковых коробочках.
Лина вставила наушники и включила какой-то подкаст про осознанность. Голос ведущего журчал:
– Легко тебе говорить, – пробормотала Лина и закрыла глаза.
Ей снилась бабушка.
Странный сон, тягучий, как старый застоявшийся мёд. Баба Параска сидела на крыльце своей хаты, смотрела куда-то в горы и перебирала в руках... что? Амулет? Камешек? Лина не могла разглядеть. А вокруг крыльца клубился туман, и в этом тумане кто-то шевелился, ворочался, дышал.
– Бабушка? – позвала Лина во сне.
Старуха медленно повернула голову. Её глаза – чёрные, без белков – уставились прямо на внучку.
– Тихо, – сказала бабушка. – Не буди, пока не пришла. А то услышат.
Лина проснулась от собственного вскрика. Сердце колотилось, светлые волосы прилипли ко лбу, губы пересохли. Она провела по ним языком и зажмурилась – сон всё ещё стоял перед глазами.
Сосед-китаец недовольно завозился. Ребёнок всё ещё орал. Подкаст про осознанность закончился, теперь играла какая-то попса.
– Отлично, – выдохнула Лина. – Просто отлично.
Варшава, аэропорт Шопена.