Жанна Майорова – Инквизитор под прицелом (страница 10)

– Они действуют на меня, – прошептала она, и новая, нарочито сильная волна её возбуждения докатилась до него. – Всегда действовали. Мне нравилось, когда ты в них. Такой… недоступный. Сосредоточенный на работе. А сейчас… сейчас они мешают мне видеть тебя.

Он почти рыкнул – на этот раз звук был настоящим, из груди, – и опустился перед ней на колени.

Позволил себе это. Тактическая уступка, видимая жертва контролем. И немой вопрос: Ты понимаешь правила этой игры?

– Соларис, не делай этого… – голос был сдавлен, но в его глазах, которые она наконец видела без искажения линз, горел не страх, а азарт. – Ты не представляешь, как твои слова… влияют на меня.

Лея тяжело сглотнула. Этот невероятный, сломанный, сильный мужчина стоял перед ней на коленях, как солдат, принимающий присягу на новых, тайных знамёнах. Она едва не раздвинула ноги, но остановила себя. Протокол. Они должны видеть борьбу.

– Вейл… – прошипела она, и в этом шипении был стон и приказ. – Мне нужно, чтобы ко мне прикасались… – покажи им, что ты почти сломался. Она прикусила губу и потёрла бёдрами друг об друга. – Пожалуйста…

В его глазах вспыхнула решимость. Приподнялся, их лица оказались на одном уровне, он сел на кровать рядом, его тело излучало напряжение сжатой пружины.

– Соларис, контроль – моя базовая функция, – сказал он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде был код: Я веду их за собой. – Постараюсь его не утратить. Но ты не должна требовать невозможного. От себя.

Лея кивнула, взгляд прояснился на долю секунды. Она поняла.

– Я буду каждый раз спрашивать разрешения перед прикосновением. Понятно? – Его тон был как у инструктажа, но его рука, лежавшая на одеяле, сжалась в кулак. – Я не использую твоё состояние.

«Я использую их сценарий».

Она издала разочарованный стон – и на этот раз в нём была доля настоящего отчаяния. Играть, когда каждое слово, каждый взгляд разжигает настоящий пожар, было пыткой.

– Но ты можешь прикасаться ко мне, – сказал он, зажмурившись, отдаваясь волне химии, которая была уже не полностью искусственной. – Делай всё, что нужно для облегчения состояния. – Давай им данные, но не ключевые. Вейл открыл глаза. Барьеры были ослаблены. Намеренно. – Я в твоём распоряжении, Соларис. Как инструмент. Как щит.

Девушка придвинулась, поднялась, широко раздвинула бедра и опустилась к нему на колени. Сама, осторожно, с преувеличенной нежностью сняла с него очки. Уловила вспышку благодарности в его взгляде. Он был свободен от их пристального глаза. Теперь – только её и камеры общего плана.

– Устраним один источник искушения, – прошептала она, бережно откладывая очки на одеяло, прямо в поле зрения верхней камеры.

– Ничто не устранит искушения, Соларис… – он выдохнул, и его взгляд, теперь неприкрытый, дикий и человеческий, скользнул по футболке. – Чёрт, я потеряю остатки контроля, если ты продолжишь сидеть на мне так… и они этого ждут.

Подавшись вперёд, Лея устроилась поудобнее и застонала. Наконец-то.

– Продолжай говорить, Вейл. Скажи… что мне можно делать… по их протоколу.

– Я бы многое хотел сказать, – простонал он, в голосе впервые зазвучала искренняя, неконтролируемая хрипота. – Черт, я не могу оторвать от тебя взгляд… Эта футболка… – он поёрзал бёдрами, позволяя ей сесть ближе. – Прости. Я не должен… – Он резко одёрнул себя, но его руки сами потянулись к её бёдрам. – Могу я прикоснуться?

– Да… – разрешила она, и это «да» прозвучало как выдох облегчения.

Пальцы, горячие и твёрдые, обхватили её бёдра, и он почувствовал, как девушка вздрогнула – неподдельно.

– Ты можешь смотреть, – разрешила она, зная, что ему нужно явное согласие.

– Спасибо, черт побери! – выдохнул Вейл, взгляд стал тяжелым, изучающим. – Потому что я не думаю, что смог бы оторваться.

Смотрел на ее соски, очерченные под мокрой тканью, и из его груди вырвалось низкое рычание.

– Мне нравится, когда к ним прикасаются, – выдавила Лея. – Могу я представить, что это делаешь ты? – робко спросила она. – Ты не против?

Он закрыл глаза.

В мозгу забилась глупая надежда, что он представляет это.

– Прикоснись к своей груди. Сожми соски пальцами, – приказ прозвучал резко, властно, и волна желания прокатилась по ее телу.

Лея выполнила, и тихий стон вырвался у нее из груди.

– Вот так. Представь, что это мои руки. Мои пальцы.

Она постанывала, сжимая сосок.

– Позволь боли перерасти в наслаждение.

Выгнулась, плотнее прижимаясь к нему.

– Теперь ты. Сними футболку, – капризно попросила она, где-то внутри ужасаясь. Разве когда-то у нее был такой голос? Она ничего подобного за собой не замечала ранее. Или… не было мужчины, который спровоцировал бы такие интонации.

– Не форсируй события, – усмехнулся он, поерзав. – Мы договорились о безопасных рамках.

Лея шире раздвинула ноги, прильнула к его груди.

– Мне нужно увидеть тебя…

Вейл потянул свою футболку вверх, снимая.

Лея смотрела, заворожённая.

Она впервые видела его обнажённым почти полностью. Он был статуей из плоти, стали и шрамов. Мускулы груди, пресс, и… аккуратные, параллельные линии на рёбрах. Следы не боёв. Следы хирургических лазеров. Метки, которые её отец-трансмутатор называл «стресс-маркерами опытных образцов».

Холодок ужаса пронзил химический туман. Её ярость нашла новую точку опоры. Они препарировали его. И теперь делали это с ними обоими.

– Всё, что угодно для тебя. Смотри… Соларис… – тихо произнёс он, и в его голосе она услышала ту же ярость, сплавленную с чем-то нежным и чудовищным. – Скажи, что тебе нужно.

Пока они слушают.

Она перевела взгляд ниже. Очертания под тканью брюк были красноречивы. Желание пульсировало в ней, смешиваясь с яростью и странной, жгучей гордостью – он был её союзником в этой клетке.

– Как думаешь, Вейл, ты смог бы заполнить меня полностью? – прошептала она, глядя на его ключицу, избегая глаз, но её слова были не только провокацией. Они были исследованием границ. Его. Их. – Растянуть?

Он резко вдохнул, и его пальцы впились ей в бёдра.

– Чёрт… Не играй так, Соларис. Это нечестно.

Ты слишком хорошая актриса.

Его ладони скользнули по её рукам, и она почувствовала лёгкую дрожь – настоящую.

– Или, может, ты больше, чем я могу выдержать? – продолжила она, и в голосе задрожала искренняя тревога.

Мужчина застонал, низко, из самой груди.

– Ещё немного, и я потеряю контроль. По-настоящему. Соларис, ты такая маленькая. Боюсь, что причиню тебе боль.

– Я не хрупкая, Вейл. Может, я и миниатюрная, но не сломаюсь. Почему это проблема? – она повысила голос.

Он усмехнулся – криво, беззлобно.

– Не проблема. Мне… – он запнулся, и его взгляд стал откровенным, сбрасывая последние слои оперативной легенды. – Мне нравятся миниатюрные женщины с пышными бёдрами, за которые можно ухватиться. Женщины, которые знают, чего хотят, и позволяют дать им это.

Женщины, которые смотрят в лицо системе и не моргают.

Признание ошеломило. Это не было частью сценария. Это было послание.

– Ты потрогаешь себя для меня? – прошептал он, переворачивая её, укладывая на спину и прижимая к кровати своим весом, загораживая от камеры в углу. Движение было стремительным, но в последний момент он подставил локоть, чтобы не задавить.

Девушка застонала, рука скользнула вниз, и на этот раз в её движении не было театра. Была жгучая, невыносимая потребность, направленная в русло их странного, страшного союза.

– Раздвинь ноги шире. Сделай так, чтобы тебе было приятно, – его голос был у неё над ухом, горячий и срывающийся.

Тонкая рука исчезла под тканью.

– Хорошая девочка, – вырвалось у него, и он внутренне вздрогнул. Это была не его фраза. Это был эхо-импульс, обрывок чужого воспоминания, вытащенный на поверхность ядом и стрессом. Голос техномага, хвалившего его мать за «правильные показания». Отвращение к самому себе стало новым, ледяным якорем.

«Нет. Я не он. Я не они».

– Боги, Вейл… Твои слова… – она застонала, гибкое тело выгнулось.

– Хочу, чтобы тебе было приятно. Проведи пальцами. Вот так. Скользи. Расскажи мне, что чувствуешь, – он говорил, но его глаза были прикованы к светящимся часам на стене. – Что ты делаешь со мной? – он дрожал, нависая над ней, и его дрожь была самой правдивой вещью в этой комнате. – Так чертовски хорошо… и так чертовски неправильно.