Жанна Локтева – Тени прошлого (страница 6)

– Подожди, Наташа, – Кондратий сделал жест рукой, подзывая жену к себе. Когда она подошла, он внимательно снизу вверх посмотрел в её спокойные голубые глаза.

– Может, вам с Настенькой лучше уехать из Петербурга? – в который раз спросил Рылеев, каждый раз надеясь на то, что Наталья изменит своё решение, – В деревне поспокойнее будет.

– Почему я должна уехать? В чём причина, Кондратий?

Рылеев внимательно смотрел на жену.

– Всё хорошо, Наташа, – наконец, проговорил он после недолгих колебаний, – Всё хорошо. Принеси, пожалуйста, чаю и пусть Аня приберёт гостиную. У нас сегодня гости.

В полдень Трубецкой заехал за

Михаилом и они вместе отправились к Рылееву. Было пасмурно, моросил мелкий дождик и граф Шереметев с наслаждением подставил лицо под прохладные капли. Они ехали верхом и Михаилу крайне нравился его конь, нравился Петербург, нравилась погода и нравился его спутник, который сегодня казался задумчивым и слегка напряжённым. Михаилу не хотелось интересоваться причиной задумчивости Трубецкого. Сам он чувствовал себя расслабленным и умиротверённым. Они в молчании доехали до дверей Русско- американского дома и уже на пороге, спешившись, Трубецкой схватил Михаила за руку:

– Миша, что бы вы не увидели и не услышали у Рылеева, прошу вас хранить молчание.

Надо признаться, Михаил ожидал чего-

то подобного, иначе Сергей не позвал его с такой таинственностью.

– Я не могу обещать вам то, что вы просите. Может, ваша тайна грозит гибелью кому- нибудь, как я тогда смогу смолчать? Вы бы промолчали?

Трубецкой неопределённо пожал плечами:

– Я в любом случае рассчитываю на вас.

Михаил не успел ничего ответить, как тяжелая деревянная отворилась и на пороге появился Рылеев.

– Прошу, господа.

Михаил и Сергей поднялись в квартиру вслед за хозяином. В большой гостиной уже собралось много народу, некоторых из них Михаил знал лично. Он поздоровался с Александром Бестужевым, Львом Пушкиным, Александром Одоевским, Алексеем Хомяковым, Никитой Муравьёвым,

Николаем Тургеневым. Трубецкой лавировал между гостями и знакомил Шереметева с новыми для него лицами.

– Вильгельм Карлович Кюхельбекер.

– Михаил Сергеевич Лунин.

– Павел Иванович Пестель.

– Иван Александрович Анненков.

– Пётр Григорьевич Каховский.

Большинство присутствующих были в военной форме. Михаил пожимал всем руки, пытаясь запомнить имена, но не был уверен, что при личной встрече сможет их вспомнить. И снова Трубецкой взял Михаила под руку и отвёл в сторону.

– Это наше Северное общество. Слыхали о таком?

Михаил покачал головой:

– Нет, не слыхал. Чем вы занимаетесь, позвольте полюбопытствовать?

Вместо ответа Сергей налил себе вина из

большого хрустального графина. Михаил вопросительно смотрел на приятеля.

– Что вы думаете о создании конституционной монархии в России?

– Я так понимаю, что ваше общество создано для изменения.., – начал было Михаил, но тут его перебил Пестель, который после слов Трубецкого тут же подскочил к ним. Он воскликнул с жаром:

– Республика! Только республика и никакой конституционной монархии!

– Павел Иванович, – Михаил мягко обратился к Пестелю, заметив, что он уже изрядно выпил и явно нарывался на спор с любым из присутствующих, – Позвольте поинтересоваться, как именно вы намерены установить новый порядок?

– Для начала свергнуть царя, – не снижая тона, выпалил офицер.

– Но вы же служите в царской гвардии, – так же мягко и спокойно возразил

Михаил, – И присягали Государю.

– Это ничего не значит.

– А я всегда считал, что слово офицера это закон.

– Но вы же не военный, – почти презрительно бросил Пестель, считавший всех гражданских ниже себя во всех отношениях.

– Вы правы, я в отставке и уже не служу, – не меняя тон, ответил Михаил, – Но прекрасно помню, что значит быть офицером.

Павел Пестель слегка растерялся, а Шереметев заметил, что к их разговору начали прислушиваться. Трубецкой, напротив, будто отстранился от спора и даже отступил на шаг.

– А я скажу, как есть, граф, – из-за спин офицеров вышел молодой человек в штатском. Его глаза сверкали, волосы растрепались и, в целом, вид его

напоминал какую-то большую взъерошенную птицу.

«Каховский», – вспомнил его фамилию Михаил.

– Пётр! – Рылеев пытался его остановить, но Каховский скинул руку, сжавшую его плечо.

– Не надо, Кондратий Фёдорович, я всё равно скажу то, о чём думаю и что желаю всем сердцем. Необходимо полное уничтожение всего императорского дома, всех, кто уехал за границу, был выдан замуж, даже детей, чтобы никто не мог впоследствии претендовать на трон.

– Это жестоко, сударь, – промолвил, наконец, Трубецкой.

Каховский повернулся к Сергею Петровичу:

– И как вы, которого назвали диктатором, хотите совершить

переворот? Пойдёте к Александру и попросите его оставить престол?

Трубецкой помрачнел.

– Нет, князь, только полное уничтожение всех Романовых спасёт нас. Если вы боитесь совершить столь богоугодное дело, я сам возьму пистолет и пойду в Зимний дворец.

Перед мысленным взором Михаила вдруг возникло прекрасное лицо Софии и смеющиеся глаза Николая Павловича. София дочь Императора, а Николай его брат. Значит ли это, что они в скорбном списке Каховского? Михаил посмотрел ему в глаза:

– Я сделаю всё, чтобы не дать вам совершить непоправимое.

Каховский вспыхнул. В Северном обществе он был крайне популярен и привык, что все его слова сопровождались всеобщим одобрением. А

тут невесть откуда взявшийся приезжий москвич граф Шереметев пытается подорвать его авторитет. Трубецкой, прекрасно зная характер Каховского, вытянул из толпы Рылеева и шепнул ему пару слов, которые не расслышал никто, кроме самого Рылеева и Михаила, стояшего рядом.

– Уберите своего пса.

– Господа, господа, – Рылеев, раскинув руки, встал между спорщиками, – Я, как хозяин дома, требую внимания к своей персоне. Позвольте мне зачитать вам несколько строк-«Не сбылись, мой друг, пророчества

Пылкой юности моей.

Горький жребий одиночества

Мне суждён в кругу людей!»

Шум в комнате стих. Все собравшиеся внимали голосу Кондратия Рылеева, даже Каховский, казалось, был

заворожён. Только Михаилу захотелось уйти из этой комнаты, из этого дома. Ему нравился Кондратий, его юношеский пыл, который не угас с годами, который всё ещё слышался в его голосе и читался в его глазах. Но убийство… Нет, Рылеев не был на такое способен. А вот Каховский мог. Может, Пестель тоже.

Шереметев повернулся и вышел из гостиной. Никто, кроме Трубецкого, не заметил его ухода, настолько Рылеев увлёк всех своей творческой одержимостью. Трубецкой вышел вслед за Михаилом.

– Зачем всё это, Сергей? – спросил Михаил.

– Разве вы не хотите что- то изменить? – нервно спросил Трубецкой.