Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 41)

— Это еще как сказать. Мать Ефимова в родительском комитете, — сказала Маруся.

— Испугались?

Маруся пожала плечами.

— Информирую.

Звонок внезапно умолк. Из-за двери раздался торжествующий, ехидный голос Вадима:

— Я вывернул пробки! Что, съели? Скажите спасибо, что отца дома нет, он бы вам с ходу накостылял по мослам! Ах, эти синие глаза в китайском стиле… Серый, привет от дворника!

Сергей стоял в каком-то оцепенении и с ненавистью смотрел на кожаную, выстеганную ромбиками дверь с блестящим кружочком английского замка. Ему казалось, что и не замок это вовсе. Это сам Вадим смотрит на него из двери одним глазом, чистым и светлым, как тогда, в вестибюле школы… Врал и не краснел. Врал и не моргнул, не запнулся ни разу… Сергей зажмурился в отчаянии. Что же делать? Это кожаное благополучие не прошибить ничем. Оно под надежным замком… Не раздумывая, он сломал спичку и одну за другой загнал обе половинки в узкое отверстие замка…

Вальтер одобрительно кивнул.

— И то хлеб. Пусть попрыгают. Занятия спортом помогают пищеварению.

Ваня, улыбаясь, погладил Вальтера по белесой макушке.

— Философ. Пошли, мужики, — сказал он, — здесь нам больше делать нечего. Выстрел получился холостым, а жаль… Перевоспитание подонков могло бы стать моим хобби. Ладно, Сергей, не горюй. Еще не веечер, что-нибудь придумаем. Ты домой?

Сергей машинально кивнул, но тут же вспомнил, что дома его, наверное, ждет не дождется оскорбленный Славка, и затосковал. Еще и это! Дернула его нелегкая рисовать усы на портрете… Репин! Действительно мышиная возня… Теперь братец всерьез примется за воспитание и… конец света!

— За работу, товарищи, — сказал Вальтер, — мне еще географию учить. Тоска зеленая… Антонину жаль, а то бы ни за что не стал. Сегодня по телику полуфинал Европы по боксу. Во жизнь, как в аптеке: горькие пилюли в широком ассортименте!

Он сбежал на лестничную площадку этажом ниже и позвал:

— Нарыкова, ты идешь?

Маруся повернулась к Сергею, точно хотела сказать ему что-то на прощание и не решалась. Сергей тоже молчал, и в его молчании была отчужденность. Маруся вспыхнула и, вытащив из кармана сложенный треугольником галстук, протянула Сергею.

— Вот… Считай, что ничего не было.

Все, что угодно, ждал от нее Сергей, но это… В первое мгновение он чуть не рассмеялся в лицо Нарыковой. Он переживал, мучился, бегал как дурак в училище к Славке, натерпелся позора, а оказывается, все просто: не было, и все. И все! Ай да Нарыкова — Донна Маня с синими глазами. Настоящий товарищ! Принципиальный человек. Сначала сразу честно не поверила и смело осудила его публично, а потом сразу честно поверила и не побоялась исправить ошибку.

Сергей оглянулся на дверь Ефимовых — самодовольную, добротную дверь, за которой притаился Ефимов и слушает, и улыбается самодовольной, розовой улыбкой… Ему, конечно, тоже все сборы-разборы ни к чему. Не пойман — не вор. Напакостил — и шито-крыто… Сергей оттянул воротник свитера и глубоко вздохнул, стараясь подольше удержать воздух в легких. Словно он бежал, бежал изо всех сил в гору — и внезапно остановился. Ноги стоят на месте, а кровь еще бешено стучит в виски, продолжая движение. Он с силой выдохнул и сказал:

— Было, понимаешь ты? Было!

Маруся растерянно взглянула на Ваню: «Ну, объясни хоть ты, если он сам не понимает. Ты же старший».

— Сергей, не заводись, — сказал Ваня, — Маруся права. Черт с ним, с этим. — Он кивнул на дверь, за которой притаился Вадим. — Жаль тратить время и нервы. Мы с тобой, разве этого мало? Тебе гласность нужна? Публичное наказание врага?

Если бы Сергей и сам знал точно, что ему нужно! Но и то, что предлагала Маруся, было не помощью, а подачкой. Он не сердился на нее за это, понимая, что она хочет ему добра. И Ваня и Вальтер — все хотят по-хорошему. Сергею не хотелось обижать товарищей. Они пошли с ним, они верят ему, но и вилять он тоже не хотел.

— Не хочу шито-крыто, понимаете? «Было — не было. Надо проще…» Что я, эвглена зеленая, что ли? А Ефима тоже не было? Ха-ха! Не волнуйтесь, будет, и еще не раз, если шито-крыто…

— Ну, что ты кричишь? — сказал Ваня. — Мы же не глухие.

Глава семнадцатая. Сплошные неприятности

Славкиного плаща на вешалке не было. Значит, он у Федора. Сидит, вырабатывает план по перевоспитанию. «И то хлеб, — подумал Сергей с облегчением, — хоть маленькая, да передышка».

Он потушил свет в коридоре и постоял немного в темноте, прижимаясь лицом к жесткому рукаву отцовского бушлата. Отец вернулся домой с флота в этом бушлате, и с тех пор он много лет висит здесь. Маленьким Сергей прятался за бушлат, когда его обижали, — залезал с ногами на ящик для обуви и отгораживался от мира. Подрос — стал накидывать, если было холодно или брала за сердце тоска по отцу. От бушлата пахло табаком, старым сукном, машинным маслом. Когда Сергею бывало худо, он прижимался лицом к рукаву, и казалось ему, что отец рядом. «Что, сынок, попал в переплет?» — «Попал…» — «А ты не гнись. Поднимись над бедой, посмотри на нее сверху… Да и на себя со стороны…»

Сегодня ему было худо. Такие швырки и железному человеку не выдержать. А Сергей не железный. У железных людей глаза всегда сухие, твердые и сердце не ноет от тоски.

Из кухни слышались тихие голоса, звякали ложечки о тонкие края стаканов. Видно, бабушка принимает гостей, но почему на кухне? В свое царство бабушка допускала только самых близких. Последнее время к ней зачастили ветераны. Однополчане. Пишут мемуары и читают бабушке: все говорят, что у нее замечательный литературный слух. На днях даже приходил генерал-майор, глубокий старик с молодыми зубами — бывший бабушкин командир. Интересно: кто на этот раз пожаловал?

Сергей вытер глаза, присел два раза, раскинув руки, чтобы выглядеть бодрее, и прошел на кухню. За столом, подперев щеки ладонями, сидели бабушка и Антонина Петровна, Сережкина классная мама. Пили чай с наполеоном, вареньем и остатками домашнего бисквита. По их размягченным лицам было видно, что разговор состоялся душевный, с полным пониманием.

Увидев Сергея, они заулыбались так радостно, что он сразу понял: говорили о нем.

Светлана, конечно, после его ухода из класса понеслась в кабинет географии выплакаться на доброй груди классной мамы.

— Сережа, иди к нам, — позвала Антонина Петровна, — чайку?

— Виски с содовой, — сказал Сергей.

Бабушка двумя пальцами подняла очки на лоб и прохрипела, подражая пропитому голосу шерифа с дикого Запада:

— Очень сожалею, сэр, но вы опознаны по остаткам молока на верхней губе. И не пытайтесь бежать, сэр, — чай подан.

Антонина Петровна засмеялась, закашлялась, поперхнувшись крошкой бисквита. Сергей тоже развеселился и сел за стол, высматривая кусок наполеона покрупнее. Кто знает, может быть с этой минуты ему удалось перескочить на белую полосу!

И тут раздался звон колокольчика. Сергей взглянул на бабушку: кто бы это? У Славки есть ключ… А вдруг телеграмма от родителей, вдруг они возвращаются?

На площадке в длинном розовом халате стояла мать Вадика Ефимова с гневными припухшими глазами. Молча и уверенно вошла она в квартиру, не взглянув на Сергея. Отодвинула плечом с дороги и направилась в кухню, на свет.

Сергей пошел к себе. Визит мамы Ефимовой ничего хорошего ему не сулил, а если будет нужно — позовут. Тем более что он все хорошо слышал и так: комната стеной граничила с кухней. Сергей забрался с ногами на диван, подложил под спину подушку и стал представлять себе, что сейчас происходит на кухне.

Мама Ефимова, конечно, возвышается среди кухни розовым монументом и смотрит на бабушку сверху вниз. А бабушка будет молча смотреть на нее и не предложит сесть. В кухне сесть можно только за стол, а за свой стол бабушка кого попало не посадит.

— Я требую прекратить травлю моего сына! — Это Ефимова.

Интересно: а «здравствуйте» она сказала? И не думала, конечно. Она пришла осуществлять свои права — тут не до вежливости. Вот если просить о чем-нибудь, тогда другое дело.

— Ваш внук испортил наш замок, английский, дорогой…

— Не может быть. — Это бабушка.

— Я пришла с работы и не могла попасть в квартиру! Муж пришел, взломал…

«Я в пионерской был, а он ни с того ни с сего…» У мамы Ефимовой, наверное, такие же честные, не замутненные совестью глаза… Сейчас Вадька еще прячется, а вырастет — будет так же переть грудью, осуществлять свои права.

Сергей не выдержал и вышел на кухню.

— Вадька дома был, что он, открыть не мог?

Ефимова развернулась корпусом на его голос. Полы халата взметнулись розовой волной. И хорошо, что вышел. По глазам видно: была уверена, что он забился в уголок от страха.

— Отвечай: что ты сделал с моим сыном?

— Ничего я с ним не делал. Я и не видел его.

Ефимова всплеснула руками, повернулась к Антонине Петровне, призывая ее в свидетели, и выложила главный аргумент:

— А почему он весь белый сидит?

— Откуда я знаю? Может, он муку ел…

Сергей представил себе упитанного Ефима тощим и бледным, как Пьеро в балахоне с длинными рукавами, и невольно улыбнулся.

А Марина Павловна молчала. И Антонина Петровна тоже. Им было неловко друг перед другом и перед Сергеем за все племя взрослых людей. Маму Ефимову молчание Марины Павловны привело в совершенное бешенство. Она ждала, она была уверена, что Марина Павловна тут же накинется на внука и вытрясет из него душу. Откуда ей было знать, что Марина Павловна никогда не позволит себе отчитывать внука при посторонних, что бы он ни натворил.