Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 43)

Сергей… скотина и наглец!

Федор… и это называется друг!

О пустозвоне Дорде и говорить нечего, но все же…

Настя… Белосельский? Это мы еще посмотрим!

Но комиссар! Взял и выставил на всеобщее осмеяние. За что? И между прочим, не впервые. Тогда, на заводе, было то же самое, только повод иной.

Комиссар притащил их тогда в громадный цех, похожий снаружи на самолетный ангар.

— Здесь я когда-то работал, — объявил он.

Дорда, естественно, не удержался:

— Экскурсия по заповедным местам. Сейчас нам покажут историческое зубило, рубило и много чего железного.

Парни захохотали. Даже Семенюк оценил остроту и одобрительно похлопал Дорду по хилой спине. Комиссар отмахнулся от Толика, как от надоедливого комара, хотя мог бы и прихлопнуть. Он был непривычно торжествен и не желал размениваться на мелочи. Это поняли все и оценили.

— Сейчас, красавцы, я познакомлю вас с Иваном Михайловичем. Сварщиком. Профессором сварочного дела.

Дорда втиснулся между Федором и Славкой.

— Еще один ветеран труда! У комиссара, братцы, заскок.

Славка хмыкнул. Дорда хоть и трепло, но в чем-то прав. Прежде чем притащить их через весь завод в этот цех, комиссар полчаса водил ребят по каким-то железным закоулкам, чтобы познакомить с Павлом Сидоровичем — редчайшим мастером слесарного дела. Тоже профессором. По учебному плану комиссар должен был показать им завод, а не ветеранов. Своих профессоров он мог бы пригласить и в училище на собрание «Клуба интересных людей».

— Виктор Львович, а сам завод вы нам сегодня покажете? Комиссар воззрился на Славку с недоумением.

— Здрасте… а мы что, по-вашему, делаем?

— Ну… знакомимся с передовиками производства.

— Видите ли, уважаемый товарищ Димитриев, на заводе множество разных профессий, и в каждой есть люди и есть, как мы в свое время называли их, шлаковозы. Я привел вас к людям. Они и есть завод. А станки, оборудование — дело второе. Поймете это — станет завод для вас сутью жизни, а не просто местом, где деньги платят.

Сеня Вагин вытащил записную книжку, щелкнул авторучкой. Обстоятельный, серьезный Сеня, начисто лишенный чувства юмора.

— Виктор Львович, а сколько зарабатывает такой слесарь, как Павел Сидорович?

От комиссара повеяло холодком.

— А вам зачем?

Сеня почувствовал холодок и удивился.

— Для сведения. Он же не ремонтник, а электрослесарь, верно? Может, и я захочу, Значит, надо узнать все как следует.

Комиссар превратился в величественный айсберг и с высоты своего холодного величия посоветовал:

— Тогда узнайте заодно заработок и по другим профессиям. Вдруг да где-нибудь больше платят. Чтоб уж наверняка не прогадать.

Тон комиссара задел Славку.

— А что в этом плохого? — спросил он. — Ведь деньги — эквивалент труда. Разве не так?

— Ошибаетесь, Димитриев. Равноценна работе только ее общественная необходимость. Деньги — временное явление. При коммунизме их не будет, а работа останется. Чем же вы тогда ее станете мерить?

Федор положил руку Славке на плечо и легонько нажал. Это означало: «Кончай базарить». Но Славка завелся и не желал покидать поле боя.

— Коммунизм — это когда еще будет, а мы, между прочим, живем при социализме, и деньги еще кое-что значат.

Комиссар внезапно оттаял, вроде бы сраженный неоспоримостью Славкиного довода, и смущенно почесал бороду.

— Действительно… Зарапортовался и взял проблему глобально. Совсем из головы вон, что мерки бывают разные. Прошу прощения, Слава, учту.

Славка тогда чуть не подавился этим извинением. Чертов комиссар! Так повернуть… Ребята смеялись, а Славка желал провалиться сквозь бетонный пол. Мерки, мерочки… Какой же меркой комиссар сегодня его мерил?

Славка шагал по мокрым улицам, лелея обиду. Тогда, на заводе, он сам подставился — нечего было лезть, демонстрировать эрудицию. А сегодня? Не-ет, мальчики-девочки, после сегодняшнего афронта в училище делать нечего. А насильно держать не имеют права. Еще, между прочим, не поздно и в школу вернуться. Ребята говорили, что в девятом некомплект, так что возьмут за милую душу.

Он шел, принципиально подставив грудь дождю и ветру, и вспоминал, как страстно уговаривала его не забирать документы математичка, да и другие учителя. И от этих приятных воспоминаний на душе у него стало теплее. Не свет же клином на этом училище! Хватит с него зубила, рубила и прочих Белосельских. Но тут же он представил себе, как отнесутся к его уходу непреклонный Федор, язвительный комиссар, тот же Дорда, да и все остальные, и затосковал по прекрасным школьным временам, когда ничего не надо было решать — все вокруг счастливо устраивалось как бы само собой, а взрослые, точно соревнуясь в предупредительности, охраняли его счастливое детство.

Из стеклянного подъезда старинного дома с эркерами и лепными балконами вышел стройный моряк и зашагал впереди Славки, картинно расправив плечи. Он шел уверенной походкой хозяина жизни, исподтишка любуясь своим отражением в мутных витринах. Славка обогнал его и оглянулся. Он был уверен, что где-то уже видел этого парня. И если память его не обманывала… Хотя вряд ли… этот красив и значителен, а тот был патлат и полон хамского стремления урвать от жизни…

— Эдик? — неуверенно спросил Славка.

Моряк остановился, вгляделся в Славку и изумленно присвистнул.

— Ты-ы? Ну, дела… Сколько лет, сколько зим…

Не так и много. Всего одна зима и два лета. Славка болел тогда только входившим в моду респираторным заболеванием. В тот день он направился в поликлинику с утра, чтобы высвободить день для удовольствий. На первом месте среди предстоящего счастья свободы стояло посещение кинотеатра «Молния», где шло «Хорошенькое дельце».

На ближайший сеанс Славка опоздал и решил было идти домой, насладиться счастьем номер два — американским детективом, но в эту минуту из ворот кинотеатра выкатился толстый человек в шляпе, волоча за руку белобрысого малого. Малый упирался и вопил тонким голосом, уповая на стихийную жалость прохожих:

— Пусти-и-и! Больно-о-о! Пусти-и-и!

«Бить тащит», — решил Славка, потея от негодования. Он вырос в семье, где категорически отрицалось всякое насилие. Движимый состраданием, Славка ринулся на помощь угнетенному и, вроде бы случайно, столкнулся с угнетателем, ударив его в грудь плечом. Мужчина охнул и выпустил белобрысого. Парень мгновенно исчез в проходном дворе.

— Ты что же, негодяй?! — Толстяк, опомнившись, больно схватил Славку за ухо. — Дружка выручаешь?!

— Какого дружка? — возмутился Славка, стараясь высвободить ухо. — Я его впервые вижу!

— Врешь, скотина!

— Немедленно отпустите! Кто вам дал право?!

Вокруг них собралась толпа.

— Гражданин, что случилось? Перестаньте издеваться над ребенком!

— А-а! — в сердцах сказал толстяк. — Жаль, что тот мерзавец сбежал. Ну, да я его еще поймаю!

Он погрозил Славке кулаком и покатился во двор. Толпа разочарованно растеклась по Большому, а Славка побрел домой, растирая горящее ухо. Ничего себе пальчики у дяди… стальные щипцы! Чуть ухо не оторвал.

Белобрысый догнал Славку возле аптеки.

— Сэнкью, бой, — с чувством сказал он, — по делу сработал. С меня причитается.

Славка был разочарован. Спасенный малый состоял из набора вельветовых иностранных тряпок и пыльной прически «Иванушка-дурачок».

А белобрысый был переполнен благодарностью и щедро изливал ее на Славку:

— Ты, парень, гуд бой, мне такие по нутру. Если бы не ты, горел бы я сейчас синим огнем в отделении. Секешь? Ну, будем знакомы: Эдуард Быстров.

— Вэри гуд, вэри мач, вэри вэлл… Вячеслав Димитриев. Пока, Эдик, я спешу. Секешь?

Эдик не отставал. Потрясение оказалось непосильным для его нервной системы. Он был перевозбужден и жаждал общения.

— Как ты его саданул! Обалденно!

— Я думал, это твой отец…

— Ха-ха! Отец! Мой отец механиком на купце по загранкам топает. А этот идейный тип меня на бизнесе прихватил… Не-ет, как ты его, а? Молоток, бэби! Уважаю. Такие парни, как ты, рождены для больших дел… Быть выше толпы. Секешь?

— Секу, — сказал Славка, — торгуешь помаленьку?

— Делаю бизнес, — жарко сказал Эдик, — могу взять в компанию. Пусть работяги дрожат над каждой копеечкой, а мы с тобой будем тысячами ворочать!

Слава задумчиво потрогал горящее ухо. Царевна оказалась лягушкой. А жаль. Мог бы спасти и что-нибудь поприличнее.