Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 42)
— Нет, он еще улыбается! Явилась целая шайка, пэтэушники, и еще судом Линча каким-то грозят!
Антонина Петровна засмеялась и тут же испуганно погасила улыбку.
— Господи, ерунда какая! — Она встала и подошла к Ефимовой. — Я прошу вас, успокойтесь, и давайте разберемся, как взрослые люди, наконец. Нельзя же так, право…
Марина Павловна сняла очки и тоже поднялась, стараясь не смотреть на Ефимову. Внешне она была спокойна, только лицо закаменело, и Сергей понял, как ей сейчас трудно. Она не любит людей с громкими властными голосами, общается с ними только в крайних случаях.
— Мне тоже всегда казалось… Прежде чем давать оценку поступкам людей, нужно в них разобраться.
Ефимову призыв к мирному решению вопроса оскорбил.
— Я пойду в милицию!
— Тогда зачем же вы пришли ко мне? — спросила Марина Павловна.
— Ну, знаете… Вы покрываете хулиганов, вы… Я при Антонине Петровне заявляю: своего сына в обиду не дам! Я найду управу, я этого так не оставлю!.. И еще за границу таких пускают!
Это были последние слова, а за ними последовал пушечный хлопок двери.
Марина Павловна уронила стакан и долго вытирала стол, переставляя с места на место блюдце, вазочки, сахарницу. Антонина Петровна сидела пригорюнившись, машинально перебирая пальцами бахрому платка. В тишине было слышно тяжелое дыхание Марины Павловны. Она сказала:
— Спасибо, милый.
— За что, ба?
— За визит этой дамы.
— А что я мог сделать?
— Да? — Марина Павловна помолчала. — Не знаю… Извини. А сейчас иди к себе. Надеюсь, на сегодня сюрпризы кончились.
Сергей хотел было напомнить про чай, но вовремя сообразил, что у бабушки нервы не железные. В комнате он снова залез с ногами на диван, потушил свет и закрыл глаза. Голова гудела. Читать не хотелось. И не до уроков ему было. Надежда не сбылась — черная полоса продолжалась.
Он долго лежал, пытаясь заснуть, но сон не шел. Он поворочался, пристраиваясь поудобнее, натянул на себя плед и стал считать белых слонов, представляя, как один за другим выплывают слоны из зеленой чащи джунглей.
Разговор на кухне то затихал, и Сергей слышал, как шумит вода в трубах, то снова возбуждался, и каждое слово врывалось в стадо слонов, сбивая Сергея со счета.
— Я много от моих ребят хочу, — говорила Антонина Петровна. — Макаренко было в чем-то легче. Он вытаскивал детей из подвалов и приводил в чистые спальни. Голодных, истосковавшихся по домашнему теплу… Он открывал перед ними книги, учил читать, учил профессии и давал перспективу. По нашим меркам близкую, а по тем… Да, что говорить, его ребятам было что и с чем сравнивать. А тому же Ефимову родители чуть ли не с первого класса завели сберкнижку, откладывают на его личный счет из каждой получки…
— Да, да, я помню… Сережка прибежал и заявил: «А другим детям родители деньги на книжку кладут, а у меня почему нет?» Я его успокоила: «Не волнуйся, человек, у тебя такой книжки не будет. Порядочные люди кладут на книжку деньги, заработанные собственным трудом».
Сергей вспомнил, как давно, еще в третьем классе, он болел и спустился к Вадиму узнать домашние задания. Вадим ревел, а его мама оправдывалась, что с этой получки нет лишних денег… И как разгневалась бабушка, когда он вернулся домой и потребовал, чтобы ему тоже завели сберкнижку…
— Мы с детства стараемся привить детям нравственные начала, — говорила бабушка, — с яслей, с детского сада… Давайте-ка ваш стакан… или нет, я лучше еще заварю, выпьем свеженького. Да, так о чем я? Пока ребята малы, все просто. Они верят: все, что ни сказано взрослыми, верно. А потом ребенок вырастает и начинает сопоставлять наши слова и дела… А мы порой не слышим себя, забываем, что держим бесконечный экзамен на право быть руководителями детей.
— Ну, вам-то нечего бояться, — сказала Антонина Петровна.
— Хотелось бы… — Заскрипел стул, послышались тяжелые бабушкины шаги, шарканье тапочек. Потом полилась вода из крана, — видимо, бабушка ополаскивала чайник. — Перед нашими детьми жизнь иной раз ставит такие задачи, что и старому впору задуматься. Вы молоды, Антонина Петровна, вам легча. Вы ближе к ним во времени…
— Хватит, хватит… Спасибо. Такой крепкий на ночь — боюсь, не засну.
— А от меня не чай, а мысли сон гонят. Такая ответственность… Двое, и такие разные. Старший самовлюблен, поддается влиянию и несколько легковесен, что ли. А младший — с младшим хлопот будет поболе.
Сергей насторожился: интересно, что скажет бабушка о нем. Но она неожиданно вспомнила, что собиралась угостить необыкновенным грушевым вареньем, сваренным по старинному рецепту, и полезла в буфет доставать заветную банку. Потом Антонина Петровна спросила, как же Марина Павловна управляется с такими разными характерами, на что бабушка ответила, что главное — воспитать в человеке порядочность, это основное. И не пассивную порядочность, а активную.
Сергей совсем уже засыпал, когда Антонина Петровна спросила:
— Никак не могу понять, что у них произошло с Ефимовым. Скажите: вы Сергею верите?
— Абсолютно. Он, конечно, фантазер. Маленьким он приходил из детского сада и рассказывал совершенно невероятные истории, которые случились с ним на прогулке или по дороге домой, но… как бы сказать точнее… Он самолюбив и никогда не станет лгать во спасение.
— Да, да… Понимаете, меня ставит в тупик их ссора с Марусей Нарыковой.
— Дайте им возможность разобраться самим. Не торопите. Мы часто обвиняем детей в максимализме, а на самом деле максималисты мы, взрослые. Оберегая себя, рубим с плеча, забывая, что ребятам несвойственно деление, на или — или.
— Знаете, Марина Павловна, мне казалось, что теперешнее поколение защищеннее нашего. Это равнодушие к общественным делам, порою жестокость, житейский реализм, что ли… это внешнее. Они гораздо ранимее… чуть что, уходит в себя человечек, и не пробьешься к нему. Иногда приходишь в класс, а урок не идет. Тональность не подошла. Порою это зависит даже от того, что на предыдущем уроке ребята решали сложную контрольную, а за короткую перемену работоспособность не восстановилась. Окриком тут ничего не добьешься. Надо перестраиваться на ходу… иногда достаточно дать другую тему, менее сложную… У ребят своя жизнь, глубинная, а мы всё по поверхности… Мы иногда отмахиваемся — дескать, детские трагедии, — но ведь дети переживают свои трагедии с той же силой чувств, что и шекспировские герои. Иногда удается схватить ниточку, тут бы поискать, подумать, как помочь человеку выбраться из беды без нравственных потерь, так нет — подавай срочно оргвыводы, чтоб другим неповадно было. Это ведь страшно, Марина Павловна, когда живого человечка… чтоб другим неповадно было… Я боюсь сторонников волевых методов. Им главное, чтоб телега ехала, а по человечкам или по дороге столбовой… Простите, Марина Павловна, заболталась я совсем. Наверное, визит этой дамы так на меня подействовал… — Она замолчала, потом продолжила в более веселом тоне: — Дома мужу в лицах передам, то-то он посмеется. Хотя скорее плакать надо бы. На наших глазах калечат человека любовью, а мы бессильны… А вообще, я уверена, что после четвертого класса мальчишкам нужны мужчины. Растут они под нашим дамским руководством, а мы, по недомыслию, сваливаем в одну педагогическую кучу психологию мальчишек и психологию девчонок… Спасибо вам, Марина Павловна, за чудесное варенье, привет, а главное, хороший разговор. Знаете, как хочется иной раз выговориться? Буду забегать к вам в трудную минуту, если не возражаете…
— Бог с вами. Мне ведь тоже недостает собеседника.
— У вашего Сергея сейчас трудная полоса… Маруся славная девочка, искренняя…
— Разберутся. Слава беспокоит меня сейчас больше.
«Интересно, а что Славка натворил?» — еще успел подумать Сергей и заснул уже окончательно.
Не дослушав Федора, Славка вышел из кабинета.
Парни толпились на лестничной площадке в ожидании комиссара. Дорда привычно острил, цепляясь к неповоротливому Семенюку. Ребята нехотя смеялись — все были слишком голодны и встретили Славку неласково.
— Где комиссар? Долго еще ждать?!
Славка неопределенно пожал плечами и, замкнув лицо, прошел мимо, направляясь к выходу на улицу.
— Димитриев, ты куда? — крикнул Дорда.
Славка не ответил. Он был зол на всех, и в том числе на Дорду. Привык веселиться за чужой счет… Мало ему Семенюка!
— Славка, куда ты? — всерьез обеспокоился Дорда.
Славка нырнул в гардероб, сдернул плащ и дал себе волю. Дверь громыхнула гаубицей. Ксения Андреевна выронила спицы и крикнула что-то, обещая хулигану несладкое будущее. Славка пропустил ее крик мимо. Он целиком сосредоточился на своей обиде. Она разрасталась в нем, вытесняя несущественное: обед, два последующих урока спецтехнологии, бюро, тренировку по баскету…
Улица обтекала Славку, одинаково равнодушная к героям и неудачникам. К обиженным и обидчикам. Равнодушие — начало несправедливости. Она существовала вокруг Славки, заключив его как бы в капсулу, и в центре этой капсулы был он — осмеянный и непонятый. Даже мокрые тучи угрюмо глядели на него сверху и медленно двигались следом, заволакивая остатки небесной синевы, словно желали окончательно законопатить небо на зиму, не пропустить к Славке даже слабенького лучика солнца.
Обида и голод часто соседствуют. Славка решил избавить себя хотя бы от одной беды. Он остановился возле кондитерской, но в карманах кроме скомканного носового платка, проездной карточки и шариковой авторучки оказалось всего две позеленевшие копейки. Это обстоятельство сразу же перевело Славкину обиду в разряд непереносимых.