Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 39)

— Сергей, это хамство! — возмутилась бабушка, появляясь на пороге кухни.

Сергей не ответил. Он слушал молчание в трубку и ждал. Ждал даже с некоторым волнением, хотя еще секунду назад досадовал на ее звонок.

— Я… я хотела тебе сказать… ты был не прав, ты не должен был так… Света даже заплакала и по…

— Это все?

Сергей перебил ее, не желая выслушивать дальше о страданиях оскорбленной Светы. Дурак, надо было сразу повесить трубку. Все, что она могла сказать ему, она сказала в классе. И все, что хотела сделать, сделала.

Маруся помолчала, потом сказала удрученно:

— Да.

— Берегите лес от пожара, — посоветовал Сергей и резко повесил трубку.

— Ну, знаешь, — сказала бабушка, — как ты посмел так разговаривать с девочкой? Ты, мужчина…

Сергей отчужденно взглянул на нее. И бабушка туда же… Славно! Кажется, весь мир, все люди на этой планете объединились сегодня против него.

— Я устал. Дай мне поесть.

В коридоре было темно, и Сергей не видел лица бабушки — она стояла в двери спиной к свету. Он понимал, что бабушка обижена его тоном, но даже ее обида не имела сейчас для него никакого значения.

Марина Павловна встревоженно посторонилась, пропуская Сергея в кухню. Но промолчала, не понимая, что с ним. Сергей прошел к столу, сел на табурет и сгорбился, свесив руки между колен.

Марина Павловна зажгла газ, поставила на огонь кастрюлю с супом и стала напротив Сергея.

— Что с тобой, человек?

— Ничего…

Ему не хотелось говорить, не хотелось двигаться, и если бы он мог не думать, с радостью выключил бы мозг. Мир привычный, добрый, ясный рухнул, раскололся на острые части, какую ни возьми — больно. «Я хотела сказать… ты был не прав». Сегодня не прав, вчера не прав, в школе не прав, в училище не прав… А кто, кто прав? Ефимов? Славка? Нарыкова со своей чувствительной Светочкой?

Марина Павловна сняла очки, протерла стекла концом фартука, намерилась было снова надеть их, да так и застыла, обескураженная, держа перед собой очки обеими руками.

В кухне было тихо, пахло сладкой ванилью от домашнего наполеона, еще не разрезанного на куски. Любимое Сережкино пирожное лежало на старинной, в полкухни, дровяной плите, укрытое вышитой красными петухами салфеткой. Марина Павловна ни за что не соглашалась убрать эту плиту, хотя без нее кухня стала бы намного просторнее.

На этой плите пекла и жарила еще бабушка Марины Павловны, одна из первых в России бестужевок. От этой далекой прапрабабушки в семье остался портрет Бестужева-Рюмина с дарственной надписью. Марина Павловна называла этот портрет торжественно — дагерротипом. На плите давным-давно уже не пекли и не жарили — она стала реликвией, поражая гостей белым с голубыми прожилками кафелем и затейливыми, каслинского литья, решетками. Бабушка ставила на эту плиту самовар, довершая композицию старорусского быта. Но дух современности все же проник в бабушкино царство: отец перед отъездом установил на плите, рядом с самоваром, цветной телевизор.

Беленые стены кухни Марина Павловна украсила янтарными связками репчатого лука, красными гроздьями стручкового перца, смешными акварелями из «Гаргантюа и Пантагрюэля». Даже кухонный стол, сбитый дедом сразу после войны из толстых сосновых досок, Марина Павловна не желала заменять современным. Она ежедневно скоблила его ножом добела и утверждала, что на живом некрашеном дереве есть приятнее и полезнее, нежели на пластмассе.

Крышка на кастрюле подпрыгнула, выпустив облачко пара, и в кухне, заглушая аромат ванилина, запахло мясным бульоном и укропом. Марина Павловна поспешно водрузила очки на нос и прикрутила газ.

Сергей сглотнул слюну. Есть хотелось зверски.

— Я не люблю быть назойливой, но… может быть, я ненароком обидела тебя? — спросила Марина Павловна, помешивая в кастрюле деревянной ложкой с длинной резной ручкой.

Сергей поднял голову и с внезапной жалостью посмотрел на бабушку, на ее круглую спину, распухшие ноги в широких войлочных тапочках. Бабушка… большая, сильная… Почему она сейчас вдруг увиделась маленькой и беспомощной? Потому ли, что за лето он перерос ее почти на голову, или Ефимов оказался таким подлецом, что все вокруг стало иначе, хуже?

Сергею захотелось подняться и погладить бабушку по голове, как всегда до сих пор делала это она.

— Что ты, — с раскаянием сказал он, — не обижайся, ба…

— Не надо меня жалеть. Я еще не совсем старая.

Сергей смутился.

— Ну, что ты такое говоришь, — пробормотал он, — никто тебя и не считает старой.

Марина Павловна принялась нарезать хлеб.

— Если так, тогда скажи: где ты был так долго?

— У Славки.

— Не мот подождать, пока он придет домой?

— Не мог… Да только плевать ему на меня с высокой горки.

— Не верю.

И тут Сергей взорвался. Вскочил и двинул ногой от себя табуретку.

— И ты не веришь?! Ну и не надо! Можете никто не верить! Думаешь, я эту проклятую тачку сам взял? Думаешь, взял, да? Мне Ефимов ее дал. Бери — для тебя старался! Товарищ! Только не говори никому… Он скромный! Я же не знал, что она краденая… Думал, он у матери на фабрике набрал. Скромный! Я правду тогда сказал, а она не поверила… И еще галстук хотят отнять! Я им сам этот галстук швырнул! Я…

Сергей запнулся. Ему не хватало воздуха и не хватало слов.

Марина Павловна села на табуретку, положила руку на стол. Сухие пальцы мелко вздрагивали. Она сжала пальцы в кулак, чтобы унять дрожь, посидела секунду и сказала спокойно, не поднимая глаз на Сергея:

— И правильно сделал. Грош ему цена, значит.

— Не грош, а семьдесят восемь копеек, — поправил Сергей запальчиво.

Марина Павловна кивнула, соглашаясь, и спросила с участием, по-прежнему не глядя на Сергея:

— Что же ты так переживаешь? Из-за этих копеек?

Сергей молча смотрел на бабушку, не понимая, куда она клонит. Ждал, что она продолжит, но бабушка молчала, и тогда он сказал с обидой:

— Я за правду переживаю.

— За правду не переживают. За правду борются.

— А я борюсь.

— Тем, что сам швырнул галстук? Это не борьба… Это, милый мой, истерика.

Сергей покраснел и отвернулся. Слезы были близко, и он напрягся, чтобы сдержать их. Бабушка не выносила слез, даже в самом раннем детстве встречала каждый Сережкин рев со спокойным презрением: «Прекрати истерику, мужчина. Стыдно».

Марина Павловна тяжело поднялась, упираясь ладонями в толстые доски стола, налила в тарелку бульон и поставила перед Сергеем.

— Ешь, пока не остыл.

Сергей поспешно хлебнул, обжегся и начал ожесточенно дуть в тарелку.

— Швырнул… Тебе легко говорить, а они навалились все как ненормальные… Сбор, сбор… честно признайся… далась им эта тачка!

Бабушка пододвинула ему хлеб.

— Скажи мне, мальчик… Для тебя самого тоже дело только в тачке?

Сергей глянул бабушке в глаза и чуть не поперхнулся супом, столько было в них нежности, и боли, и ожидания…

— Тачка — мелочь, — поспешно сказал он, — главное не в этом!

Конечно, бабушка права. Главное не в тачке. Главное в подлости Ефимова… Хотя на Ефима в общем-то тоже можно бы наплевать. Раз они хотят так, пусть будет так. Но…

— А если она не хочет верить? — вслух, неожиданно для себя, спросил Сергей.

Бабушка ответила так, будто слышала, о чем он думает:

— Не верит, потому что не знает, где правда.

— Ба, неужели ты ничего не можешь придумать? Помоги мне…

Марина Павловна грустно улыбнулась и покачала головой.

— Милый мой мальчик, я не стану ничего придумывать за тебя. Первый раз в жизни ты столкнулся с неправдой, с подлостью и должен сам защитить то, во что веришь. А иначе ты всю жизнь будешь жить по чужой подсказке.