Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 38)

Виктор Львович расправил галстук и с пафосом прочел:

— «Люби меня, как я тебя, и будем вечные друзья». Просто и мудро. Это начальник написал?

— Нет. Он про «Будь настоящим пионером» написал.

— Дельный совет. Та-ак, дальше: «Все пройдет, как с белых яблонь дым»… Бедный Есенин!

Сергей стало стыдно. Надписи, которыми он так гордился прежде, теперь, в устах Виктора Львовича, звучали издевательски.

— А что, я виноват, что ли? Сейчас все так делают… вон хоть у них спросите. — Сергей кивнул на молчащих ребят. Было видно, что они так же, как и Сергей, не понимали, с чего это разошелся комиссар.

Виктор Львович швырнул галстук на стол и сказал в сердцах:

— Неужели не понятно?! Превратили пионерские галстуки в пошленькие альбомчики для благоглупостей. Не знаю, как вам, а мне противно!

— Виктор Львович, — неуверенно сказал Дорда, — но это же почти во всех пионерских лагерях принято. И у нас было.

Федор кивнул:

— Традицией стало.

Славка не принимал участия в разговоре, стоял с отсутствующим видом, точно все происходившее его совершенно не интересовало. Ваня тоже молчал. Он почти физически ощущал Славкину неприязнь и, не понимая причины, чувствовал себя в его обществе скверно.

Виктор Львович сунул руки в карманы и прошелся по кабинету, хмурясь и покачивая головой.

— Безобразие, ставшее традицией! — сказал он. — В голове не укладывается! «Люби меня, как я тебя»… «Расти большой и не будь лапшой»…

— А что? — сказал Сергей. — Мне это старшая пионервожатая написала.

Вальтер вылез из угла, желая поддержать друга.

— А мне начальник пионерлагеря еще лучше написал: «Валентин Быков, помни: человек — это звучит гордо!»

Виктор Львович остановился. На лице и во взгляде его была растерянность.

— Послушайте, парни… Вы что, и в самом деле не понимаете, как все это, — он кивнул на стол, где лежал злополучный галстук в черной сыпи изречений, — гнусно? Так можно дойти до того, что на отрядном знамени: «Люби меня, как я тебя»…

Ребята ошеломленно молчали. То, что для комиссара было очевидно с самого начала, для них явилось полной неожиданностью. Сергей выразил общее мнение:

— Ну-у… скажете тоже. Знамя — совсем другое дело.

— Да? — иронически вопросил комиссар. — А как насчет того, что галстук — частица красного знамени? Или пионеры об этом позабыли?

Сергей смутился и в растерянности взглянул на брата, но, натолкнувшись взглядом на каменное Славкино лицо, сник, поняв, что помощи ждать ему неоткуда.

— Ладно. Согласен, — медленно сказал Федор, — пионер глуп, а пионервожатые?

Ребята поддержали его одобрительными возгласами. Защищая Сергея, они защищали и себя, потому что у каждого из них хранился дома такой же «памятный» галстук.

Ваня не выдержал и снова вмешался в разговор:

— А пионервожатые — по инерции бездумья.

Виктор Львович согласно кивнул, достал из заднего кармана джинсов часы-луковицу на длинной белой цепочке и взглянул на них.

— По-моему, Белосельский точно определил, что происходит. Не думать всегда легче, чем думать. Сергей, сколько стоит галстук?

— Семьдесят восемь копеек.

— В канцтоварах, — вставил Вальтер, — в широком ассортименте.

Комиссар презрительно усмехнулся.

— Дешевка! Вот вам и ответ на вопрос, Кузнецов. Для таких пионервожатых цена пионерского галстука всего-то семьдесят восемь копеек… Ладно, красавцы, на сегодня достаточно. Через десять минут обед. Кто сегодня дежурный? Вагин? Сеня, выводи группу и строй, я догоню вас через несколько минут.

Парни, негромко переговариваясь, двинулись к выходу.

— Димитриев, задержитесь на секунду, — сказал комиссар.

Слава нехотя выбрался из толпы и подошел к Виктору Львовичу, старательно обходя брата взглядом. Федор тоже остался, хотя его комиссар не приглашал.

Сергей затосковал. Неужели все сначала?

— Слава… — Комиссар помолчал, потом подошел и положил руку Славке на плечо. — Ты обижен?

Славка не ответил.

— А он, как считаешь? — Виктор Львович кивнул на Сергея, стоявшего возле шкафа со скомканным галстуком в руке. — Он шел к тебе, Слава, к старшему брату, со своей бедой. Конечно, выходка с фотографией, мягко говоря, наивна, но за ней стоит большая обида, понимаешь? Я оставил тебя не для того, чтобы разбирать ваши обиды или читать нотацию. Я просто хочу сказать тебе, что равнодушие — страшная вещь. Хамство, которое творят над пионерскими галстуками, тоже от равнодушия. Смотри, Слава, ты мой ученик, я тебя в жизнь веду, в твои руки даю настоящее дело, понимаешь? И хочу, чтобы ты раз и навсегда запомнил: свое мастерство я в холодные руки не отдам!

Славкино лицо, всегда красивое, с точеным носом и живыми насмешливыми глазами, словно покрылось налетом серой пыли. Губы кривились. Казалось, еще немного — и он расплачется от раскаяния, но взгляд его неожиданно упал на Сергея, и в потухших было глазах снова вспыхнула недобрая зелень.

— Да что я, злодей из детской сказки, что ли? — ожесточаясь, сказал он. — Не могу же я нянькой за ним бегать. Своих дел невпроворот. Мало я с ним дома вожусь!

— Это каких же своих? — спросил Федор.

Сергей попятился к двери, увлекая за собой Вальтера. Они выскочили в коридор, не замеченные никем.

— Бежим, Серый, — шепнул Вальтер.

Сергей отмахнулся. Он не мог уйти, не услышав, что ответит Федору Славка. И не услышал. То ли брат отвечал тихо, то ли шум в коридоре заглушил его ответ. Вальтер упорно тянул его за рукав. Сергей сделал было шаг в сторону, но в это время сквозь двери прорвался гневный бас Федора:

— Сегодня брата, а завтра друга побоку из-за своих дел? Разойдутся тогда наши дорожки.

— Ну и что? — печально спросил Вальтер. — Накопил и машину купил? А теперь что будем делать?

Не отвечая, Сергей пошел к лестнице, путаясь в суматохе мыслей. И сегодняшний день и все предыдущие, начиная с того злополучного дня, когда он польстился на даровую макулатуру, точно спутались в колючий клубок, и, как ни старайся, хоть все пальцы в кровь исколи, не найдешь в этом клубке ни конца, ни начала. Хорошо Светлане или той же Нарыковой: для них все делится на черное и белое, хорошее или плохое — середины не бывает… А бабушка, например, утверждает, что черного и белого цветов в природе вообще нет… Как же быть-то?

Глава шестнадцатая. Рейнеке-Лис

Телефон зазвонил сразу же, едва Сергей открыл дверь в квартиру. Я подойду, ба! — крикнул он.

— Тебе сегодня звонили тысячу раз, — сказала бабушка из кухни, — и, судя по голосу, некое заплаканное юное существо.

— Почему заплаканное? — удивленно спросил Сергей, снимая трубку.

— Потому, что оно говорило в нос.

Кто бы это? Хотя бабушка извечная насмешница… И Сергей сказал в трубку сдержанно:

— Алло, я слушаю.

В трубке зашуршало, треснуло, и тотчас раздался приглушенный тонкий голос:

— Пожалуйста, если можно, Сережу.

— Сережа слушает.

В трубке помолчали, собираясь с духом.

— Я вас слушаю, — нетерпеливо сказал Сергей.

— С-сережа… это я… Нарыкова Маруся.

Сергей и сам узнал голос Нарыковой и удивился, но не тому, что она позвонила, а своему равнодушию. Единственным чувством, которое вызвал ее звонок, была досада. Неужели нельзя оставить человека в покое? Мало ему переживаний досталось за весь сегодняшний сумасшедший день? И кроме того, он считал, что после ее выступления в школе им говорить не о чем. Поэтому он спросил небрежно, небрежнее, чем хотел:

— Ну, и что ты мне скажешь, Нарыкова Маруся?

Даже отсюда, на расстоянии нескольких кварталов, он почувствовал, как растерялась Маруся. Конечно, она не ждала… А он ждал?