Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 37)

Семенюк обиделся.

— Больно надо. Слесарю морзянка — как рыбке зонтик.

— Ку — э — эм, — как бы между прочим, но достаточно громко сказал Ваня.

Ребята оглянулись на него с таким удивлением, словно Ваня позволил себе какое-то неприличие. Он стоял позади всех, прислонившись к косяку двери: руки за спиной, одна нога согнута в колене. Оказавшись в центре внимания, позы не изменил, только нервно усмехнулся, бросив на Настю внимательный взгляд: понимает ли она, что произошло? Только она одна да еще Сергей интересовали здесь Ваню, иначе он давно бы потихоньку ушел, но, ввязавшись невзначай в разговор, неинтересный и, с его точки зрения, ненужный, продолжил его, боясь, что иначе Настя догадается, как худо ему живется в группе.

— На международном кю-коде: «Смените радиста, не умеет работать», — вздрагивающим от внутреннего напряжения голосом сказал Ваня и снова быстро взглянул на Настю.

— Ого! — удивленно воскликнул комиссар. — Увлекаешься?

— Нет. Пришлось поневоле. Военрук в нашей школе служил раньше на флоте, вот и заставлял нас изучать.

— Отлично. Дорда, возьми Ивана на учет.

Дорда пожал плечами и сказал неопределенно:

— А это уж как они захотят. Они у нас на особом положении…

— Прости, не понял? — сказал комиссар.

— Да ведь мы кто? Мы работяги, а они дети академиков. — Дорда говорил в том же неопределенном тоне, но теперь слова его окрасились иронией: дескать, вы — начальство, может, вам приказано с ним нянчиться, а нам он до лампочки… Невелика честь. Перетолчемся.

Сергей тут же забыл о собственных бедах и стремлении отсидеться в уголке за шкафом.

— Ты чего к нему цепляешься? — закричал он. — Ваня тебя не трогает, а ты лезешь! Разве он виноват, что у него отец такой?!

Взрыв хохота заглушил его крик. Сергей обалдело умолк, не соображая, отчего все смеются. Что он сказал такого? И слова и тон Дорды были оскорбительны, он нарочно унижал Ваню, хотя Ваня лучше их всех! И если бы Сергей сейчас струсил и не заступился за друга, он бы сам плюнул себе в лицо.

— Нечего смеяться! — опомнившись, еще громче закричал Сергей. — Обрадовались, что вас много, да? Все на одного? Можете сколько угодно. Все равно он сам по себе, а вы сами по себе!

— Во, слыхали? — сквозь смех сказал Дорда. — Устами младенца…

Ваня вспыхнул и выпрямился, сжав кулаки. Сильный, рослый — ему ничего не стоило уничтожить маленького Дорду одним ударом. Сергей ждал этого и был на стороне Вани. И пусть все громы и молнии обрушатся на них — он будет драться рядом с другом до последнего вздоха!

Это была трудная минута, длилась она мгновение, но за это мгновение что-то неуловимо изменилось в настроении ребят. Ваня все еще сжимал кулаки, но глаза его стали незащищенными, в них была боль, и смятение, и упрек…

Сергей вдруг почувствовал себя таким опустошенным и нелепым, точно его выставили на посмешище голым. За все, что он наговорил здесь, его могли бы запросто выставить да еще накостылять за глупость. Все было бы лучше, чем этот смех и это молчание… И Ванин позор.

В тишине резко скрипнул стул. Кто-то негромко кашлянул в кулак. Комиссар стоял спиной к окну неподвижно и смотрел на ребят темными гневными глазами.

— Я все вспоминала, — вдруг тихо сказала Настя, держась обеими руками за косу, — как это? Хомо… люпус…

— Хомо хомини люпус эст, — не изменив позы, будничным тоном, словно ничего не произошло, сказал комиссар и тем же тоном попросил: — Дорда, будьте добры, переведите, пожалуйста. Вы-то должны это знать.

— А почему я? — насторожился Дорда.

Комиссар безмятежно улыбнулся, и от напряжения, в котором он пребывал минуту назад, Не осталось и следа.

— Давайте, давайте, переводите!

Дорда пожал плечами, — дескать, пожалуйста, если вам так угодно.

— Человек человеку волк.

Комиссар стремительно вышел на середину и встал, уперев руки в бока.

— Все слышали? Отныне это девиз нашей группы.

— Неправильно! — с возмущением сказал Федор и стал перед комиссаром, лицом к лицу, готовый дать отпор даже ему.

Сергей испуганно попятился. Комиссар комиссаром, но Федора-то он знал с детства.

— Вы не согласны, Кузнецов? — удивился комиссар. — Странно. Мы бьем малышей, издеваемся над слабыми, нападаем на одиночек стаей, дружно… По-моему, я прав.

Федор опустил голову, в растерянности погладил свой ежик.

— Славка — павлин… А Дорда… балаболка он. Зачем же всех в одну кучу?

Ребята поддержали его:

— Мы-то здесь при чем?

— Дорде лишь бы потрепаться…

Дорда, не смущаясь, тут же жалобно заныл, изображая попавшего в беду первоклассника:

— Виктор Львович, товарищ комиссар, я же просто пошутил, а вы сразу оргвыводы… Не честно так с живым человеком… Мы же работяги, что с нас взять? Нас воспитывать надо, лелеять!

— Это вы-то работяга? — Виктор Львович перестал улыбаться и шагнул к Ване, отстранив с дороги ошеломленного Дорду. — Вот что, Иван. Это твой отец — настоящий работяга. Бездельники академиками не становятся. — Он резко повернулся к Дорде. — Тебе еще не надоела роль клоуна, Анатолий? Ты уверен, что твои шуточки от силы? Ошибаешься. От бессилия. Ты же не любишь тех, кто умнее тебя и способнее. И завидуешь им, что характерно.

— Это неправда! — в смятении воскликнул Дорда.

— Не надо, Толя, не мелочись, — мягко сказал комиссар, — у тебя впереди длинная жизнь. Лучше подумай, поанализируй… Но и не тяни с выводами, можешь навсегда опоздать к достойной жизни.

В кабинет вошел Слава, гордый, замкнутый на обиде.

— Виктор Львович, я досчитал до тысячи. Вы довольны?

— Славка, — предостерегающе прогудел Федор, — кончай базарить.

— Я досчитал до тысячи, — с упрямым вызовом повторил Слава.

Он не смотрел на брата, но Сергей чувствовал, что Слава не успокоился и дома его ждет кое-что похуже тряски за воротник. И от этой многообещающей перспективы Сергею стало худо. Так худо, когда человеку уже все равно, что с ним будет и сейчас и потом.

— Хоть до миллиона, — сказал Сергей горько, — как к тебе за помощью, так мы — мышиная возня, а за свой портрет убить готов… Я-то тебя не убивал, когда ты моего хомяка отдал, и вообще… только себя любишь. Бабушка сама тебе это сказала — что, неправда?

Славка повернулся и взглянул на брата в упор. Глаза у него стали от злости зелеными, хоть он и сдерживался изо всех сил.

— Я думал, ты справедливый, а ты… У меня галстук отняли, а тебе хоть бы хны! Конечно, не у тебя же…

— Что скажешь теперь, Димитриев? — спросил комиссар.

Слава упрямо вскинул голову и, кося глазом на Настю, тихонько стоявшую возле Вани, сказал:

— Мальчишка от рук отбился, а вы хотите, чтобы я потакал ему?

— Не понимаю, — удрученно сказала Настя, — он же к тебе пришел за помощью… У него что-то случилось, а ты из-за какой-то фотографии брата не видишь.

Сергей в смятении прикусил кончик галстука. Что же получается? Сначала все на Ваню, а теперь на брата…

— Виктор Львович, товарищ комиссар, можно, я другую фотку принесу? У бабушки много, еще лучше есть.

— Галстук съешь, — ласково сказал Виктор Львович. Он отвел Сережкину руку и удивленно присвистнул: — Ого! С ума сойти! Я такого еще не видал. Ну-ка, ну-ка, покажи… «Сергей, будь смелым, умным и, главное, живым!» — с выражением прочел он надпись на галстуке и восхитился: — Правильно. Какая точная мысль! Я тоже считаю, что главное — быть живым.

Сергей польщенно улыбнулся.

— У меня тоже такой есть, — скромно сказал Вальтер из угла за шкафом, — сейчас мода такая.

— Мода? Ничего себе! А ну-ка, пионер, сними свою тряпочку, посмотрим: что на ней еще в угоду моде намалевано?

Сергей насторожился. Вновь происходило вокруг него что-то плохое. Что именно, он еще не успел понять, но Славкины глаза вновь стали бешеными, и Сергей испугался.

— Это не тряпочка, это памятный галстук… На нем даже сам начальник пионерлагеря расписался.

— Снимай, снимай. Посмотрим, что он там изобразил.

— Пожалуйста. — Сергей неохотно снял галстук и протянул его комиссару.