Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 23)

— Да мне и не больно совсем! Я батей тренированный на болевые приемы.

— Чего ж вопил? — удивился Федор.

— Для порядка.

Ребята рассмеялись.

Мимо них прошел Белосельский. На какое-то мгновение он задержался, словно хотел что-то сказать, но не решился и начал медленно спускаться по лестнице, сунув руки в карманы распахнутого шикарного плаща в голубую и коричневую мелкую клетку. Элегантный и независимый, с легкой иронической усмешкой на свежем лице, точно не из слесарки вышел после долгих часов работы с непокорным железом, а из кафе.

Ребята молча проводили его глазами.

— И чего выпендривается? — спросил Славка. — Строит из себя неизвестно что.

— Принца Гамлета, — сказал Дорда, — все не может решить, сердешный: быть ему слесарем иль не быть.

— А ты решил? — спросил Славка.

— Да, — твердо сказал Толик, и в голосе его появился вызов. — А ты?

— Пошли, — сказал Федор, — на обед опоздаем.

Славка потянулся и зевнул.

— Устал я что-то… Федор, после обеда сразу домой. Я обещал Марине Палне снести сегодня вещи в чистку.

— А самоподготовка? — начал было Федор, но Славка беспечно махнул рукой.

— Само — она и есть само. Самоподготовимся дома.

Мокрый напористый ветер гонял по двору сухие листья. Солнца целый день не было, а сейчас оно вдруг выглянуло напоследок, и рваные темные края туч окрасились красным цветом.

Парней во дворе уже не было. Рваная волейбольная сетка болталась, точно обрывки старого невода, на железных столбах с облупившейся зеленой краской. Вдоль забора лежали грудой серые бревна — не то безработные телеграфные столбы, не то позабытый здесь строительный материал. Не одно поколение новичков знакомилось на этих бревнах друг с другом и порядками в училище. И не одно поколение выпускников прощалось здесь с училищем, перед тем как перейти на другую сторону, в красные корпуса завода.

— Эх, граждане, окунуться бы сей секунд в теплое Черное море, — мечтательно сказал Слава. — Не пойму я что-то: то ли жизнь закрутилась быстрее, то ли лето укоротилось… Когда маленьким был, лету конца-краю не было.

— Слесарем он не против, — медленно и словно бы невпопад сказал Федор, — рабочим неохота быть. Сам перед собой стыдится.

Славка оторопело взглянул на друга, шагавшего рядом вперевалочку, по-медвежьи. Он уже и думать забыл о Белосельском, а Федька, поди ж ты, все еще осмысливает. Экий долгодум! И тут же засомневался: «А может, это не долгодумство, а глубина мысли? Неумение скользить по поверхности и болтать попусту?»

— Ой, братцы, — спохватился Дорда, — я же сегодня дежурный в столовой! Ну, беда! Нахлобучка от комиссара обеспечена! Догоняйте!

Он рванулся к учебному корпусу, где была столовая.

— Все точно, — сказал Федор.

— Ты о чем?

— Дорда сказал. Он-то решил.

— А-а… — Славка усмехнулся: — Ладно, Феденька, ты, главное, в голову не бери.

Они молча прошли длинную арку, разделявшую два двора: громадный производственный и маленький, мощенный булыжником — перед входом в учебный корпус.

В углу маленького дворика, сжавшись в комок, сидела на портфеле девушка, уткнувшись лбом в колени. Русая коса распустилась и, укрыв плечо, лежала на камнях пушистыми прядями.

В другой раз Славка прошел бы мимо и не заметил. Девчонка как девчонка, мало ли их в училище? Но сейчас, расстроенный словами Федора, он увидел вдруг в печальной позе девушки что-то удивительно знакомое.

— Федор, смотри: Аленушка!

Славка подошел и сел на камни рядом с девушкой.

— Аленушка, кто вас обидел?

Девушка подняла заплаканное лицо. Веки красные, опухшие, белесые ресницы слиплись. А в темных каштановых глазах испуг:

— Зачем вы? Это очень смешно, когда человеку плохо? — Она вытерла пальцами мокрые щеки и подобрала косу на колени.

— Кто смеется? Я?! — Славка оглянулся на Федора, стоящего за его спиной верным стражем. — Федя, скажи ей! Я вообще никогда не смеюсь! У меня даже чувства юмора нету. Я вообще, если хотите знать, самый грустный человек на земном шаре и в его окрестностях!

Девушка судорожно всхлипнула, достала из рукава красной пушистой кофты носовой платок и громко высморкалась.

— Не сердитесь, — сказала она в нос и виновато улыбнулась, — мне правда очень плохо…

Славка рывком поднялся и потребовал:

— Имя!

Девушка испуганно взглянула на него.

— Настя…

— Да не ваше! Имя обидчика. Кто он?

— Почему он? Это совсем и не он. Это наша мастер Бронислава… — И она снова тихонько заплакала, уткнув нос в колени.

И тут Славка вспомнил. Так вот почему эта девчонка с первого взгляда показалась ему знакомой. И не только своим сходством с васнецовской Аленушкой.

Летом, когда Слава и Федор приходили в училище сдавать документы, они впервые увидели возле дверей приемной комиссии директора Никодима Ильича Самохина. Он разговаривал с полной высокой женщиной, которая крепко держала за руку тоненькую девушку с темными испуганными глазами и русой косой.

Славка и Федор толкались в коридоре среди ребят, стараясь побольше узнать об училище и преподавателях. Они уже знали, что директора зовут отец Никодим, что он строг и насмешлив и, хотя работает в училище с незапамятных времен, помнит почти всех выпускников и со многими переписывается.

— Почему вы не хотите, чтобы Настя стала токарем? — спросил Никодим Ильич у женщины. — Почему обязательно радиомонтажницей?

— Как же… Токарь или там фрезеровщик — мужское дело. — Женщина прижала к себе девчонку, словно боялась, что директор схватит ее и уведет. — Нет уж, мы или радиомонтажником, или уж никем. Знаем, наслышаны.

Директор возмутился.

— Да что вы знаете о токарях? Станок — это же умнейшая машина! И вдруг девочка, обыкновенная девочка, которую каждый мальчишка может дернуть за косу, работает на этом станке… Девушка у станка — это же красивый человек! Это вам не какая-нибудь фитюлька!

Женщина упрямо поджала губы и покачала головой. Такая же русая коса, как у дочери, лежала короной вокруг ее головы.

— Нет, нет. И не уговаривайте. Нам это ни к чему. Тяжелая это работа, грязная…

— Почему тяжелая? Сейчас работают на самоходах, так что физическую силу применять не надо. А насчет грязи… так иная хозяйка готовит обед — на кухне повернуться негде от грязных кастрюль, тряпок, очисток, а у другой чистота, как в операционной. Так и у станка. Все от человека зависит.

— Нет, нет. У самих отец токарем. Знаем. Радиомонтажником или никем.

Директор посмотрел на девочку, прижавшуюся к матери, испуганную и подавленную, и спросил:

— А ты сможешь просидеть шесть часов молча, не разговаривая?

— Не знаю… я попробую, — прошептала девочка.

— Тогда из тебя получится хорошая монтажница.

Директор поклонился женщине, поправил очки и быстро пошел по коридору. Одна рука за спиной, другая резкими взмахами отмеряла шаги.

И вот теперь она, эта самая девочка, ревет оттого, что у нее ничего не получается.

— Маска, я узнал вас, — сказал Слава, — не смогли просидеть шесть часов молча?

Настя подняла голову, поспешно вытерла платком мокрые ресницы.

— Нам еще не надо молчать… Мы еще слесарное дело проходим. И так трудно, а Бронислава, чуть что не получается, сразу кричит…

— Слесарное? Так это же проще пареной репы! — бодро воскликнул Славка. — Скажи ей, Федя!

Федор кивнул. Он был недоволен и старался показать Славке глазами: кончай трепаться, опаздываем, но Славка не обращал внимания на его мимику.