Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 22)

Виктор Львович прошел через всю мастерскую к деревянному помосту у входа, где стояли демонстрационные тиски и его рабочий стол, и скомандовал:

— Внимание, красавцы!

Беспорядочный грохот двух с половиной десятков молотков оборвался. Парни в одинаковых синих беретах и черных халатах выжидательно смотрели на мастера.

— Некоторые из вас, забывая или пренебрегая правилами рубки, увлекаются и ускоряют ритм.

«Это он обо мне, — подумал Слава, — ну и характерец… ничего не спустит!»

— А в результате, как я уже не раз объяснял, может выработаться неверный удар. Поработаем через счет. Правый и средний ряды по команде «раз!», левый — по команде «два!». Итак, примите исходное положение: молоток на головке зубила… Начали: и-и — раз!

В левом ряду поднялись молотки, в правом и среднем остались недвижными.

— Два!

Грохнули молотки в левом, правый и средний в ту же секунду замахнулись.

— Р-раз!

Теперь грохнули молотки в правом и среднем, а левый пошел на взмах.

— Р-раз — два! Р-раз — два!

Мастерская точно раскачивалась: тут — там! Тут — там! Славка уже не смотрел по сторонам. Железный ритм работы подхватил и не выпускал, не позволяя даже в мыслях отойти в сторону. Оказывается, одно дело рубить одному и совсем другое дело, когда рубишь, как в строю. Славка представил себе, как все это выглядит со стороны. Три ряда богатырей! Единый взмах, единый удар! Здорово, черт побери!

Мастер давно перестал считать. Молотки вели счет сами: р-раз — два! Р-раз — два!

И вдруг, вырвавшись из ритма, звякнул одиноко чей-то молоток в конце мастерской.

Мастер спрыгнул с помоста, и строй будто рассыпался на десятки раздельных ударов. Славка оглянулся в гневе: какой там идиот испортил песню! Ну, конечно… кто же еще — граф Монте-Карло! Новообразовавшийся Славкин сосед. Ну и тип… Уже несколько дней в группе, а еще ни с кем и словом не обмолвился. Считает ниже своего достоинства, что ли? «Прынц» в изгнании. Интересно: что у них общего с братишкой?

Виктор Львович остановился возле Белосельского. Ваня нехотя повернул голову к мастеру, но так и остался стоять, небрежно облокотившись на верстак и скрестив длинные ноги.

— Что-нибудь случилось?

— Надоело…

Комиссар ухватился за бороду, точно черпал в ней силы.

— Простите, не понял. Что именно вам надоело?

Стук, скрежет металла, обрывки разговоров и смеха, заполнившие неожиданную паузу, мгновенно утихли. Правда, ребята остались стоять у своих верстаков, никто не подошел ближе, не проявил особого интереса к происходящему, как это было бы, окажись на месте Белосельского кто-нибудь из них.

Одна фигура новенького в дорогом костюме, который он носил с показной небрежностью, и постоянное холодно-отсутствующее выражение лица, словно Белосельский пребывал одновременно среди ребят и в то же время далеко, там, где никому из них не было места, — все это вызывало у ребят враждебные чувства. «Презирает нас, сереньких», — объявил Дорда в первый же день появления новичка. Вначале ребята не желали с этим мириться, кое-кто собирался выдать новичку, но поскольку Белосельский молчал и не «нарывался», ребята постепенно стали держаться так, словно за верстаком новенького и за его партой в аудитории было по-прежнему пустое место.

И вдруг Белосельский сорвался. То, что это был вызов всей группе, а не только мастеру, почувствовали большинство ребят и теперь с некоторой долей злорадства ждали: что же произойдет дальше?

Славка наклонился к Федору:

— Сейчас начнется избиение младенцев…

— Так что же вам все-таки надоело? — Виктор Львович повторил свой вопрос громче и требовательней.

Ваня небрежно пошевелил пальцем ручку молотка, лежавшего на верстаке, рядом с тисками.

— Вот это… Вы не находите, что это скучно?

— Во дает! — восхитился Семенюк, работавший за соседним верстаком.

— Не скучно, а трудно, — сдержанно поправил комиссар.

Ваня усмехнулся, как усмехаются взрослые, когда дети, возражая, несут чепуху. И, явно польщенный восхищением Семенюка, сказал с издевкой:

— Ну да, молоток как символ прогресса…

— И как символ созидания, — в тон ему сказал Виктор Львович. — Кстати, если вы помните, серп и молот — эмблема нашей страны. Между прочим, я знал одного великовозрастного, простите за точность, болвана, который забивал гвозди в стену примерно так: брал гвоздик двумя пальчиками, приставлял его шляпкой к стене и… тюкал молоточком. А при случае любил говорить: «Мы — будущее страны…» Так вот, уважаемый, если не хотите, чтобы у вашей страны было такое жалкое будущее, — учитесь держать молоток, не как символ, а как свой рабочий и́нструмент. И что характерно, не надо приставлять гвоздь шляпкой к стене.

— Это был гвоздь от другой стенки! — крикнул Дорда, давясь смехом. Теперь смеялись все, даже у комиссара подергивались губы.

— Думаете, стать слесарем мечта всей моей жизни?

— Зачем же вы пришли сюда?

Ваня быстро и зло взглянул на комиссара и, с той же быстротой отвернувшись, стал смотреть в окно узкими от обиды глазами.

— Будто вы сами не знаете… заставили, вот и пришел.

— Значит, вы трус! — резко бросил комиссар.

Ваня дернулся, как от пощечины.

— Я?! Трус?!

— Вы. Разве настоящего мужчину можно заставить делать что-то против его воли? Убедить — да! Уговорить! Упросить, наконец! Но заставить можно только раба.

— Ну, это уж слишком! — Голос Вани, против его желания, дрогнул, но он справился с собой и сказал глухо, глядя в сторону: — Ладно, считайте, что меня уговорили.

— И вы согласились? Тогда будьте добры делать работу, за которую взялись добровольно, как следует и не учинять истерик. Не барышня.

И как часто бывает, даже те, кто вначале посматривали на Ваню с сочувствием — даже Семенюк, — теперь насмешливо ухмылялись. А не возникай, мальчик, не считай себя лучше других.

— Есть еще вопросы? — сухо осведомился Виктор Львович.

Ваня взглянул на него с отчаянием. Вопросы? Какие еще могут быть вопросы, когда он каждой клеточкой спины чувствовал жесткие канаты ринга, канаты, к которым его снова прижали… Снова, снова, снова!..

Виктор Львович со своим обычным доброжелательным вниманием поправил заготовку в тисках, взглянул, не затупилось ли зубило.

— Ставьте под углом и следите за стружкой, а чтобы она не отлетала и не срывалась у вас рука, последние удары ослабляйте.

— Хорошо, — чуть слышно сказал Ваня, не глядя на мастера.

Все, что говорил ему мастер сейчас, он выслушал с опущенной головой, избегая взглядов парней. Слава впервые от души посочувствовал новенькому. За все блага в мире он не хотел бы оказаться сейчас на месте Белосельского.

Глава десятая. Аленушка

Славка стоял на лестнице, поджидая Федора. Мимо него, грохоча по железным ступеням ботинками, пробегали парни, спешили вырваться на волю. Во дворе заливался трелью судейский свисток, наводя порядок на волейбольном поле. В раздевалке хлопали дверцы, лилась с пулеметным треском вода, и кто-то отчаянно вопил тонким голосом. Вопли перекрывались взрывами хохота.

Все было, как обычно. Славка уже начал терять терпение, когда из раздевалки вышел наконец Федор, причесывая на ходу мокрые короткие волосы. Следом за ним, как воинственный пуделек за тяжеловесным сенбернаром, выскочил Толик.

— Между прочим, Феденька, я бы тоже мог показать приемчик! Раз, два — и ты лежишь!

Федор медленно взглянул из-под локтя на встрепанного Дорду.

— Чего ж не показал?

Дорда засмеялся от удовольствия, повернулся к Славе и помахал перед его носом кистью правой руки.

— Амбал твой Федька. Чуть руку не вывернул!

— Чем занимались? — спросил Славка. — Спор?

— Самбо баловались, — недовольно сказал Федор. — Пристал: давай да давай… несерьезно.

Славка улыбнулся.

— Еще бы! Перышко и дядя Пуд. Ты полегче с ним. Еще покалечишь.

Дорда снова засмеялся, с восхищением глядя снизу вверх на Федора. Его искренне забавляло беспокойство Славки.