Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 18)
Никодим Ильич вытащил из стола толстый альбом в красном плюшевом переплете, разложил и повернул к Ване. На синеватом листе картона была наклеена фотография. Возле громадного, в полтора человеческих роста, станка стояли и сидели на корточках парни в халатах и беретах.
— Это фрезерный станок. — Директор ткнул пальцем в станину на фотографии. — Года два назад его подарил училищу наш базовый завод. Половина станка работала, а автоматику не могли пустить. Станок уникальный, конструкция устарела, чертежи к нему давно затерялись. Так вот, юноша, специалисты завода не смогли разобраться в схеме, а мастер, к которому я хочу тебя направить, вместе со своими выпускниками в прошлом году разобрался и пустил станок. Ясно? Современный слесарь-ремонтник — это же врач! Профессор! Он должен знать физику, механику, электронику, как хирург — анатомию. Мысль уточнить?
Директор взглянул безмятежно на притихшую Екатерину Ивановну, улыбнулся светлой простецкой улыбкой и, почесывая за ухом, точно советуясь с Ваней, сказал:
— Боюсь, понимаешь… Вдруг не потянешь? У Шалевича группа зубастая, один к одному. Да и сам не сахар. Интеллектуал!
Екатерина Ивановна обеспокоенно повернулась к Ване. Он понимающе усмехнулся. Тетке не терпелось передать строптивого племянника в надежные руки, а передача затягивается и как бы не сорвалась совсем, но рыжий-то… Неужели он действительно верит, что учеба в его разлюбезном ПТУ — большая честь?
— Тоже мне… Академия наук! — возвращаясь к спасительной иронии, усмехнулся Ваня.
— Вот это зря, — миролюбиво возразил директор, — но убеждать не стану. Вскоре сам поймешь.
Екатерина Ивановна торопилась. Она честно выполнила поручение брата и всей душой устремилась домой, к мужу. Ваня видел по лицу тетки, что мыслями она уже в Москве, что проблема обратного билета волнует ее сейчас много больше Ваниной дальнейшей жизни. Это обижало. Это было просто по-человечески несправедливо, не говоря уже о родственных чувствах. Скинули с рук, передали поводок и… привет! Наша хата с краю, мы свой долг выполнили. Главное, чтобы внешне все выглядело прилично.
— Катя, а как насчет совести?
Екатерина Ивановна рассердилась. Она остановилась и уставилась на Ваню злыми глазами.
— Не говори ерунды! Георгий был тысячу раз прав, запретив тебе связываться с этим стройотрядом. Он сам когда-то работал на подобном строительстве и знает, что это такое. Это холод, грязь… Это руки в кровь и плечи в кровь.
— Я знаю.
— Сомневаюсь. Твой отец для того и вкалывал мальчишкой, чтобы тебе, его сыну, не пришлось это узнать. Он уже тогда заботился о твоем будущем.
— Разве на мне будущее кончается? А моим детям кто создаст будущее?
— Тебе об этом еще рано думать.
— Вчера рано, завтра будет поздно…
— Пожалуйста, без параллелей. Да и сказано это было совсем по другому поводу. Самым тяжким грехом наши предки считали неблагодарность. Кто дал тебе право судить отца, да еще таким дурацким способом?! Думаешь, я не понимаю, что означает твой бунт с девятым классом? Интересно, чем ты собирался заняться?
— Придумал бы что-нибудь. Есть же у меня хоть какое-то право самому решать?
— Нет, — отрезала Екатерина Ивановна, — по всем нашим законам ответственность за тебя, до твоего совершеннолетия, несет отец. У тебя была единственная обязанность — закончить десятилетку, и, будь спокоен, отец устроил бы тебя в любой институт. Перед тобой было прекрасное будущее, но ты же умнее всех! Ты со своей идиотской амбицией сумел испортить все!
Ваня усмехнулся.
— Не трудись, Катя. Отец уже разъяснил мне это достаточно популярно. И загнал в… ПТУ. Кстати, а почему не в Москве? Там закончен прием и нет ни одного свободного места?
— Не иронизируй. Ты все прекрасно понимаешь. И не будем об этом.
— Боитесь уронить честь семьи? Не бойся, никто из наших знакомых не узнает, что сын Георгия Ивановича Белосельского — рядовой пэтэушник. Уверен, что все вы будете свято хранить семейный позор…
— Прекрати! — крикнула Екатерина Ивановна. — Хватит терзать меня! Сам заварил кашу — сам и расхлебывай. Не захотел работать головой — поработай руками. Скорее поумнеешь.
Ваня поморщился.
— Не повторяй чужие слова.
— Хорошо, не буду, — неожиданно миролюбиво согласилась Екатерина Ивановна. Она всегда была отходчива, не в пример братьям. — Скажу своими словами: умный учится на чужих ошибках, а дурак — на своих…
— А Волга впадает в Каспийское море, — перебил ее Ваня, — и, вообще, переходите улицу только в положенных местах. Не-ет, куда тебе до отца или дяди Бори!
— Ты считаешь, что я повторяюсь? Но от повторения истина не теряет в весе, а начинает блестеть, как золотой.
— Может быть. Только для этого должна быть истина.
Екатерина Ивановна вздохнула с досадой.
— Господи, неужели все сначала? Ты же знаешь: раз твой отец решил так, значит, так и будет. И в конце концов, может, не так все и плохо… профессию получишь. А там — посмотрим. В любом случае человек должен трудиться, иначе жизнь просто не имеет смысла.
— Но ты же сама всю жизнь нигде не работала. Или жена — это профессия?
Екатерина Ивановна улыбнулась. В глазах промелькнула ласка. Ваня понял: она опять мысленно вернулась домой.
— Представь себе. Профессия, и оч-чень редкая. Я надеюсь, для тебя не секрет, что мой муж — доктор технических наук? Так вот, мой дорогой, много лет назад перестали быть два посредственных инженера, а стал один известный ученый — Павел Семенович Глебов, мой муж. И я его главный помощник: секретарь, переводчик, нянька, жена, мать и первый критик. Ты понял? Я сделала своего мужа счастливым и счастлива сама. А ты кого сделал счастливым?
Поворот был крутой. И Екатерина Ивановна неузнаваема. Оказывается, под голубым-то облаком — скала!
— У меня все еще впереди, — спрятав за беспечным тоном неловкость, сказал Ваня.
Екатерина Ивановна легонько хлопнула его по носу перчатками.
— Хотя должна тебе сказать, что счет, который предъявляет человеку жизнь, не имеет ни мужского, ни женского рода.
И заторопилась.
— Идем быстрее. Господи, где здесь стоянка такси? Я уверена, что не достану билета, а Павлу Семеновичу завтра сдавать статью. Ванечка, ты идешь нога за ногу, пожалуйста, поторопись. Эти гангстеры, Георгий и Борька, всю жизнь втягивают меня во всякие запутанные истории из своей личной жизни. Я у них как «скорая помощь»! Просто не знаю: зачем я согласилась ехать?
— Потому что я твой единственный племянник.
— И грубиян! И ловко пользуешься тем, что я тебя люблю. Впрочем, как все… Такси! Такси!
Ваня остановил машину и усадил тетку.
— Поезжай на вокзал. Встретимся у дяди Бори.
Екатерина Ивановна попыталась вылезти из машины.
— В чем дело, Ванечка? Я сказала что-нибудь не так?
— Ты сказала все
Ваня почти насильно втолкнул в машину тетку и захлопнул дверцу.
Когда такси завернуло за угол, Ваня испытал некоторое облегчение. Оборвалась последняя нить, связывающая его с домом, и он остался один, как Адам в первый день творения. Но Адама ждали впереди, хоть и не надолго, райские кущи, а что ждет впереди его, человека без паспорта, человека, которого может бесплатно лупить по физиономии кто угодно. Даже отец.
Проклятье! Неужели на целой планете нет ни одного человека, которому он, Ваня, Иван Белосельский, по-настоящему нужен? Матери? Безусловно. Но на уровне давнего Ванечки, которого она наряжала в кружевные платьица. Он вырос из кружев, а бедная мама и не заметила… Она, кажется, так и не поняла, что произошло. «Ванечка, детка, почему ты не слушаешь папу?» И слезы…
Ваня вытащил сигареты и торопливо закурил. Бедная мама… «Позвольте представить вам нашего сына…» — «Очень, очень приятно! И кем собирается быть ваш наследник?» Вопросы, естественно, адресуются отцу. Естественно. Это ведь так естественно, что отец сам будет решать, каким счастьем должен быть беспрекословно счастлив его сын. И Катя, верный друг Катя, туда же! Да если бы они просто дали в руки котомку и сказали: «Не хочешь быть счастливым по-нашему, — иди, ищи
И вот, пожалуйста…
Ваня брел по чахлому узенькому бульвару, не глядя по сторонам, и был несказанно удивлен, когда обнаружил, что очутился вновь напротив училища.
«И снова к этим грустным берегам меня влечет неведомая сила», — пробормотал он и сел на скамейку рядом с бородатым пижоном в фирменной замшевой курточке. Пижон сидел в свободной позе отдыхающего человека — нога на ногу, локти на спинке скамейки — и меланхолично насвистывал: «Клен ты мой опавший…»
Ваня тоже положил ногу на ногу и принялся иронически и не спеша разглядывать училище. Там, за безликими рядами окон, за широкой дверью, старательно отделанной под дуб, ждала его с завтрашнего дня новая жизнь. Серая и безрадостная, приукрашенная розовыми шторами.
Будущие товарищи виделись Ване чуть ли не в кирзовых сапогах, смазанных дегтем, и с интеллектуальными разговорами на уровне: «Петя, ты меня уважаешь? Хошь быть другом мово детства?» Конечно, он отлично знал, что все это не так, что в ПТУ учатся такие же ребята, какие учились вместе с ним в школе, — мало разве из их класса ушло в ПТУ? Но думать так хотелось: чем хуже, тем лучше… В этом было хоть какое-то утешение.