Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 17)

Екатерина Ивановна раскрыла черную бархатную сумочку, вынула большой конверт и сказала:

— Мне поручено устроить к вам в училище Ванечку. Вот письмо зампредседателя комитета. Он лично рекомендовал нам именно ваше училище как лучшее…

Директор распечатал конверт, внимательно прочел письмо, положил его перед собой и накрыл ладонью.

— Зачем же так сложно? Мы принимаем в училище всех, кто хочет получить настоящую рабочую специальность.

Екатерина Ивановна опустила глаза. В голосе ее зазвучали торжественно-трагические ноты, призывающие директора к пониманию, сочувствию и уважению.

— Видите ли… это не совсем обычный мальчик. Это сын академика Бе-ло-сельского!

— Что же тут необычного? — удивился директор. — Дети бывают не только у академиков.

Ваня едва сдержал улыбку. Рыжий-то умница! Может быть, не все окажется так плохо, как казалось вначале?

Екатерина Ивановна укоризненно посмотрела на директора и горько улыбнулась.

— Вы шутите… А нам, право, не до шуток. Ванечка, выйди на минутку.

Ваня с изумлением смотрел на тетку. Никогда Екатерина Ивановна не была манерной. Что с нею? Для чего ей понадобилось устраивать этот спектакль с плохим мальчиком в главной роли?

В приемной было пусто. Длиннокосая Настя еще не вернулась. Стараясь успокоиться, Ваня прошелся вдоль шкафов и остановился перед окном.

Канарейки прыгали по клетке с перекладины на перекладину и весело пересвистывались. Ваня постучал по клетке, канарейки обрадовались, подлетели. Видно, давно привыкли к рукам.

Ваня усмехнулся иронично и отстраненно. Вот так и он попал в клетку в роли желтенькой декоративной птички… «Ванечка, выйди на минутку», — мысленно передразнил он тетку. Громы планетные! Будто он наизусть не знает все, что она сейчас там говорит…

Хлопнула дверь. Ваня нехотя повернулся. Настя аккуратно сняла пушистую кофту, заботливо повесила ее на плечики и подошла к зеркалу, поправить смявшийся кружевной воротничок. Русая коса распушилась и стекала по спине чуть ли не до подола коричневого школьного платьица.

У Вани невольно вырвалось восхищенное:

— Аленушка!

Настя покраснела и быстро отошла от зеркала.

— Не смейтесь. Я хотела отрезать, но мама не разрешила.

— С ума сошли!

У нее были необычные глаза. Ярко-карие, сияющие, с желтизной вокруг зрачков. У брюнетки такие глаза считались бы светлыми, но из-за русых волос, под неприметными бровями Настины глаза казались темнее и глубже, чем были на самом деле.

— Маму надо слушать, — серьезно сказал Ваня. — Вы здесь учитесь или работаете?

— Учусь. Наша секретарь заболела, и мы с девочками по очереди дежурим. А вы?

— А я не дежурю.

Настя улыбнулась.

— Я серьезно… Вы к нам поступать хотите? Наше училище с радиотехническим уклоном.

Ваня изобразил на лице негодование.

— Хочу?! Слабо сказано! Я просто мечтаю стать этим… как его… подскажите: на кого здесь учат?

Ваня как бы раздвоился и существовал одновременно в двух плоскостях: на одной, внешней, он дурачился, разговаривая с Настей, а на другой, внутренней, сжавшись в комок, прислушивался к голосам в кабинете.

Голоса за дверью были хорошо слышны, и от этого вся ситуация: «Ванечка, выйди на минутку» — была еще невыносимее. Не хватало еще, чтобы Настя заметила состояние его раздвоенности. Он повернулся к клетке с канарейками.

— Вы любите животных в клетках?

Настя промолчала. Заложила в машинку лист, пододвинула к себе несколько мелко исписанных листков синей линованной бумаги и подняла на Ваню свои янтарные глаза.

— Вам очень не хочется поступать в училище?

Вот так, в лоб. И никаких «вокруг да около». Ваня смешался. Ничего себе… в голосе пейзаночки слышалось сочувствие. Дожили, товарищ Белосельский. Кажется, вас уже начинают жалеть.

— С чего вы взяли?

Настя продолжала внимательно смотреть на него, приподняв еле видные брови.

— Вы говорите неправду. Я же вижу.

Дверь кабинета отворилась, и Екатерина Ивановна позвала его тихим проникновенным голосом, точно обращалась к тяжелобольному:

— Ванечка, зайди, пожалуйста.

Ваня покраснел и, стыдясь перед Настей, шагнул в кабинет с таким чувством, словно выбравшись из одной полыньи, с размаху летит в другую.

Екатерина Ивановна попыталась ободряюще погладить его по голове, не дотянулась и, смущенно улыбаясь, подтолкнула его к столу.

— Познакомьтесь, пожалуйста. Ванечка, представляешь, это тот самый директор училища, товарищ Самохин Никодим Ильич, о котором нам столько рассказывали в Москве.

— Ва-неч-ка… — вдруг сердито протянул по складам директор. — Ванечки, Манечки, Танечки… А ну, подойди сюда, Иван, потягаемся!

Никодим Ильич выставил правую руку, уперев ее локтем в полированную поверхность стола. Ваня с опаской и удивлением смотрел на него. Это еще что за номер?

— Давай, давай, деточка! — подбодрил его директор.

«Ну, что ж, — подумал Ваня, — иду на вы!» С этим рыжим дубом ему вряд ли совладать, но так просто он не дастся. Не на того напали!

Кисти рук их сплелись крепко — Ване показалось, что его рука попала в горячий стальной капкан. Он напрягся.

— Жми, Иван! Еще!.. Молодец! — азартно кричал директор.

На висках у Вани вздулись вены. Стало трудно дышать, но еще миг… и он медленно прижал руку Никодима Ильича к поверхности стола.

Екатерина Ивановна испуганно ахнула. На багровом от напряжения скуластом лице директора отразились попеременно растерянность, удивление, восторг.

Ваня смущенно растирал пальцы. Черт его знает, как удалось ему это, но ведь удалось же! Видала бы Настя… А директор, кажется, искренне рад. Не-ет, в этом рыжем определенно что-то есть… Ваня с трудом пошевелил все еще немыми пальцами и честно сказал:

— Сам не пойму, как это вышло… Наверное, второй раз я бы не смог.

— Конечно! А впрочем, как знать… — Никодим Ильич поправил галстук, пригладил ладонью, редкие красноватые волосы и продолжал будничным распорядительным тоном: — Пойдешь в двадцать пятую группу слесарей ремонтников, к мастеру Шалевичу. Ясно? Между прочим, Виктор Львович — сын потомственного…

— Простите, — перебила Екатерина Ивановна, — почему именно слесарей? Это же… ну, я не знаю… Я думаю, надо все-таки спросить у мальчика, кем он сам хочет быть?

— Мальчик, кем ты хочешь быть? — ласково, но с достаточной долей ехидства спросил директор, поглядывая смеющимися рыжими глазами на Екатерину Ивановну.

А почему бы теперь не спросить: хочет ли он вообще в ПТУ? Самый подходящий момент. Но, увы, именно этот вопрос никого здесь не волнует.

А может, взять да и выложить все напрямик? Этот-то поймет… Ну, хорошо, поймет, а дальше что? Вот то-то… Ваня саркастически усмехнулся и сказал:

— Может быть, радиомонтажником… Все-таки интереснее…

Никодим Ильич достал из пакета Ванино свидетельство за восьмой класс, проглядел оценки и бросил его на стол.

— Работа радиомонтажника, Иван, требует необычайной аккуратности и терпения. Мелочей в этой работе нет. Монтажники порой распаивают элементы, стоящие десятки, а то и сотни рублей. Одно неверное движение — и насмарку идет не только его труд, но и труд прошлый и будущий целого коллектива… А у тебя, Иван, в свидетельстве много троек — это значит, что ты, мягко говоря, неусидчив… Мысль пояснить?

Ваня отвернулся и уперся оскорбленным взглядом в старый кожаный диван с продавленным сиденьем.

— Вот так, Иван. Выбирай себе, дружок, другой какой-нибудь кружок…

Ваня закусил нижнюю губу. Уши стали тяжелыми, горячими, еще секунда — и засветятся алым огнем. Так… И здесь атанде-с! Вам не кажется, дорогой товарищ Белосельский, что за последнее время вам частенько стало перепадать по визитной карточке? Осторожнее, это может стать привычным.

— Что у вас есть еще? — спросила Екатерина Ивановна непринужденным тоном, словно выбирала кофточку в универмаге. — Ванечка, кем бы ты еще хотел стать?

«Шведской королевой», — чуть было не сказал он, с трудом перебарывая гнев, вызванный показательно-светскими манерами тетки. Для этого рыжего она как на ладони, неужели не видит?