Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 16)
Пронзительный звонок ударил по барабанным перепонкам внезапно и так же внезапно умолк. Двери кабинетов распахнулись — и зал мгновенно заполнила толпа, смех, выкрики, топот.
— Девочки, девочки, семнадцатая группа! После обеда репетиция хора! Отец Никодим придет слушать!
— Ивано-о-ов! Мастер велел на перемене зайти!
— Ребята, Сашка, постойте! Физрук рвет и мечет! Наши три очка в полутяжелом недобрали…
— Врешь?! А петухи?
— У петухов ладушки!
— Эй, народы, посторони-ись!
Двое парней в черных халатах и рабочих ботинках тащили через зал к винтовой лестнице связку длинных тонких труб.
Ваня шел сквозь толпу с показной небрежностью, сунув руки в карманы и поводя плечами. Он ждал, что все эти парни и девчонки станут смотреть на него со злорадными ухмылками: «Попался, чижик?» — и был готов к молчаливому презрительному отпору. Но никто на него не смотрел, и это тоже было обидно. Можно подумать, что в училище каждый день привозят сыновей академиков.
Они спустились на несколько ступенек вниз, в полутемный, освещенный электричеством коридор, повернули направо, потом налево и очутились в большой светлой приемной перед кабинетом директора. От пола до потолка стены приемной были закрыты темными книжными шкафами. За толстыми зеленоватыми стеклами поблескивали золоченые корешки «Брокгауза и Ефрона», темно-зеленые тома Льва Толстого, Горького, красные ряды собрания сочинений Ленина.
У входа, слева, между шкафами высокое зеркало на низкой подставке, справа — вешалка-стойка. Возле окна, напротив зеркала, журнальный столик с двумя креслами: сиди, поглядывай на себя, если хочешь… На столике подшивка «Смены».
Вся эта обстановка невольно подтягивала, заставляла говорить на полтона ниже, точно здесь была не приемная директора профессионально-технического училища, а по меньшей мере кабинет ученого. Резкий стук пишущей машинки усиливал это впечатление. Посреди приемной стоял темно-коричневый полукруглый стол, а за столом сидела тоненькая девушка с пушистой русой косой, перехваченной у затылка алым бантом. Сдвинув белесые брови и закусив нижнюю губу, она медленно печатала одним пальцем.
И только канарейки в клетке на широком покатом подоконнике нарушали серьезность впечатления.
— Здравствуйте, милая. Мне бы хотелось видеть директора, — непринужденно улыбаясь, сказала Екатерина Ивановна, стягивая перчатки.
Девушка перестала печатать, а канарейки оглушительно защелкали.
— Вот я вас! — прикрикнула девушка и смущенно покосилась на Ваню. — Такие болтушки, сил нет… Сейчас Никодим Ильич освободится, и я доложу…
«Скажите пожалуйста, — подумал Ваня, — доложу… все как у людей. А девица с косой ничего… А-ля пейзаночка».
Екатерина Ивановна с беспокойством посмотрела на черную кожаную дверь.
— Как скоро он освободится?
— Не знаю. У отца Нико… Ой, простите! — Девушка запнулась и покраснела. — У Никодима Ильича корреспондент газеты. А вам очень срочно?
— Вообще-то, да, но мы подождем.
— Правда? А то, кто ни придет, все спешат, минуты ждать не хотят. Я прямо совсем измучилась.
Ваня помог тетке снять плащ, повесил его на вешалку и, поддернув брюки, расслабленно опустился в низкое кресло, закинув ногу на ногу.
Девушка серьезно посмотрела на него и улыбнулась. Взгляд ее был открытым, улыбка без тени насмешки, но Ваня, находившийся в состоянии «иду на вы!», с беспокойством скосил глаза в зеркало. Интересно: что эта пейзаночка нашла в нем смешного? Вроде бы все в норме. Зеркало — объективная реальность, ему чужды эмоции, и отражает оно довольно интересного молодого человека в отлично сшитом костюме.
Ваня успокоился. «Курица с бантиком», — с неприязнью подумал он. Стучит одним пальцем по клавишам, как клювом, и воображает, наверное, что великое дело творит. Интересно: учится она здесь или работает? А впрочем, какое ему до нее дело? Теперь-то…
Дверь кабинета распахнулась, и на пороге показался круглый румяный парень с большим модным портфелем. Следом за ним, потирая руки и посмеиваясь, вышел невысокий рыжий мужчина в бежевом костюме и квадратных роговых очках.
— Товарищ Настенька, — почтительно обращаясь к девушке, сказал рыжий, — если не трудно, пригласите ко мне Виктора Львовича.
— Никодим Ильич, тут к вам…
— Да, да, — стремительно сказала Екатерина Ивановна, протягивая директору руку, — здравствуйте. Я из Москвы. У меня к вам письмо.
Директор осторожно пожал тонкие пальцы Екатерины Ивановны, взял ее под руку и подвел к креслу.
— Присядьте, пожалуйста. Я сейчас закончу с товарищем и милости прошу ко мне.
Настя накинула на плечи пушистую красную кофту и выбежала в коридор. Ваня, не меняя позы, остался сидеть в кресле развалясь, нога на ногу, непринужденно покачивая носком туфли.
Директор царапнул по нему рыжим глазом и повернулся к корреспонденту.
— Так на чем мы остановились с вами? Кажется, я хотел привести вам одно сравнение из истории мысли и практики. В Англии в семнадцатом веке жил философ, психолог и педагог Джон Локк. Он создал систему воспитания джентльмена. Представляете: сын или дочь лорда ходят в простом полотняном платье, в тапочках на босу ногу и питаются грубой пищей. Они с детства закаляют и воспитывают в себе неприхотливость к материальным благам… Мысль уточнить?
— Если можно. — Корреспондент поставил портфель на стол возле машинки. Директор полуприсел на край стола и обхватил колено веснушчатыми волосатыми пальцами.
— Отбросим триста лет и перенесемся, дорогой товарищ Валерий, в наше благословенное время, в сегодняшний светлый день. И что же мы частенько наблюдаем? Тетя Маша, любящая и преданная тетя Маша, нередко единственная кормилица, готова подложить себя ковриком под ноги сыну или доченьке, а по существу растит она барчука, не умеющего ни жить, ни мыслить самостоятельно. И ценящего материальные блага превыше всего. Заметьте: сама человек труда!
И, внезапно повернувшись к Ване, холодно и властно осведомился:
— Сколько стоит килограмм хлеба?
Выпад был неожиданным, Ваня растерялся.
— Вы у меня? — переспросил он.
— У вас, у вас, юноша.
— Я не знаю… Мне, собственно, не приходилось…
— Есть или зарабатывать?
— Зарабатывать, естественно.
— А кой тебе годик?
Ваня почувствовал прилив бешенства. Скажите — гигант мысли! Локка цитирует, Некрасовым, как кистенем, орудует… В первую секунду гнева Ване хотелось ответить словами того же Некрасова: «Шестой миновал» — и тем самым поставить рыжего на равных, но что-то в этом человеке заставило Ваню подняться, как на уроке в школе.
— Пятнадцать… — пробормотал он и, пытаясь хоть как-то сохранить достоинство, не выглядеть совершенным кретином, спросил с вызовом: — По-вашему, это криминал?
Снаряд полетел в никуда. Директор отвернулся к корреспонденту, будто Ваню выдуло в форточку сквозняком.
— Я бы, дорогой товарищ Валерий, хотел продолжить свою мысль. С моей точки зрения, за системой профтехобразования — бессмертие.
Румяный перестал писать и с удивлением взглянул на директора.
— Сомневаетесь? И правильно. Сомнение — мать истины, но в данном случае истина очевидна, поскольку в ПТУ идет не игра в бирюльки, а всамделишная работа. Осмысленная трудом учеба дает ребятишкам именно те знания, которые выводят их из узколичного мирка в мир общечеловеческих интересов. Я глубоко уверен, что в скором времени умные родители будут выводить своих сыновей в жизнь через ПТУ. Непременно! Пики воспитания будут примерно таковы: детский сад, восьмилетка, ПТУ… а затем, пройдя через труд, не бездумный школьный, а осмысленный, профессиональный, будут выбирать себе дорогу по склонности.
Вбежала раскрасневшаяся Настя.
— Никодим Ильич, Виктор Львович с группой на заводе. Сказали, что скоро будут.
Директор посмотрел на Валерия.
— Думаю, есть смысл подождать. А пока Настенька проведет вас к мастерам. Побеседуйте пока с другими.
Не успели Настя и Валерий уйти, в приемную почти ворвался грузный мужчина в кожаном пальто, с пухлой, набитой бумагами папкой.
— Товарищ директор, Никодим Ильич, я с «Севкабеля». Нам глазки́ нужны. Мы звонили, договаривались, а теперь что же получается?
Никодим Ильич выпрямился и заложил руки за спину.
— Я бы тоже хотел знать.
— Старший инженер обещала, а теперь отказывается брать заказ. Говорит, эта сталь трудно поддается обработке, а у вас резаков нет… Да откуем мы вам резаки, только возьмите заказ. И сталь инструментальную дадим. Возьмите заказ, побойтесь бога!
Никодим Ильич покачал головой и усмехнулся.
— Я боюсь не бога, а общественного мнения. Ладно, возьмем. Только инструментальную на глазки́ жаль, дайте сорок пятую.
Грузный расцвел и умчался. Директор повернулся к Екатерине Ивановне.
— Милости прошу ко мне.
Следом за теткой Ваня покорно вошел в кабинет и остановился у двери. Почему его так задела пикировка с директором? Не все ли равно, что подумает о нем этот… отец Никодим?