Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 19)

Ваня сунул в рот сигарету.

— Не рановато ли? — спросил пижон, не поворачивая головы.

Ваня с удивлением взглянул на пижона. Затем с показной небрежностью отдернул рукав и, постучав пальцем по стеклу часов, сказал вежливо-издевательским тоном:

— Сейчас около четырех. Вы предпочитаете после пяти?

— После пятидесяти, — ласково сказал пижон.

Ваня шикарным жестом протянул ему пачку.

— В таком случае прошу вас!

— Мерси! — ответствовал пижон, взял двумя пальцами пачку и швырнул в урну.

Ваня растерялся. Ситуация сложилась забавно, но оценить ее юмор по достоинству Ване мешало отсутствие денег: они остались у Катерины. И самолюбие. В конце концов он не школьник, а учащийся ПТУ!..

И сказал с возмущением:

— Вам нельзя общаться с порядочными людьми!

— А я с ними и не общаюсь, — безмятежно сказал пижон.

Из дверей училища вывалилась шумная команда парней. Некоторые тут же принялись закуривать, но, увидев пижона, испуганно попрятали сигареты.

— Виктор Львович! — крикнул чернявый парнишка. — Вы кого ждете? Нас?

— Нет, — сказал пижон, — до завтра, красавцы!

Ваня похолодел. Виктор Львович? Так, кажется, зовут мастера, к которому его направили… Ничего себе дебют! «Вам нельзя общаться с порядочными людьми!» — мысленно передразнил он себя. Остряк! Что же теперь будет?

— Переживаешь? — спросил Виктор Львович.

Ваня промолчал. Ему было стыдно. И больше всего потому, что он отчетливо сознавал: если бы этот пижон случайно не оказался его будущим начальством, он бы сейчас не переживал. Вот это-то и было самым унизительным — душевное рабство.

— Переживаешь, — повторил Виктор Львович, — это хорошо.

— Чего уж хорошего, — буркнул Ваня и встал.

— Стыдиться своих поступков — привилегия хороших людей. Подонки не стыдятся, а злятся на тех, кого обидели. Это аксиома жизни.

Хорошие стыдятся, подонки злятся… Точная классификация, прямо по Дарвину. А кто же тогда он, Иван Белосельский? Серединка на половинку? Ни рыба ни мясо? Не оглядываясь, Ваня побрел по бульвару.

— Всего доброго! — сказал ему в спину Виктор Львович.

— Простите, — мучительно краснея, пробормотал Ваня. — До свидания… — и скорым шагом направился к троллейбусу.

Аксиома жизни… Кто ее вывел, эту аксиому? Напомнил бы еще, что Волга впадает… Проклятье! А может, эта самая Волга действительно впадает в Каспийское море?

Глава девятая. Урок истории, молоток и символы

На урок истории Слава опоздал. Прихватила его в раздевалке техничка Ксения Андреевна.

Старушка страдала манией просвещения. Умудренные опытом парни второго и третьего года обучения, оберегая мозги от перегрузки, скоренько накидывали плащи на вешалку и шмыгали мимо словоохотливой технички с отрешенными лицами глухонемых.

А Слава шел в училище и думал о том, что с братишкой происходит непонятное и надо срочно принимать меры. Вешая плащ, он рассеянно ответил на коварно поставленный вопрос технички: «Как дела?» — и… попался. Начался урок «политграмоты».

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Слава неторопливо перебирал в уме варианты опоздания. Преподавательница истории относилась к общественникам с величайшим уважением. Можно было опоздать на пол-урока и сказать, что оформлял, мол, стенгазету… Хотя стенгазета уже висит. Молнию вчера делали… Ага! Причина — любо-дорого: задержался в комитете комсомола. Тем более что объявление о предстоящем собрании уже висит.

С достоинством перегруженного общественными делами человека Слава открыл дверь в класс — и испуганно попятился. Вместо тихой интеллигентной исторички возле кафедры вышагивал комиссар, как с легкой руки Дорды звали его теперь ребята. Вот это сюрпризик! Значит, историчка заболела…

— Прошу вас, товарищ Димитриев! — радостно забасил комиссар. — А мы уже потеряли всякую надежду!

Парни грохнули смехом.

— Ксения Андреевна… — промямлил Слава.

— О-о! — В возгласе комиссара слились понимание и сочувствие. — В таком случае садитесь, пострадавший. А впрочем, скажите-ка нам: что вы знаете о подъеме рабочего движения в Германии начала двадцатого века?

Слава смотрел ошалелыми глазами, как Виктор Львович похаживает горделивой петушиной поступью возле кафедры, держа указку на манер шпаги, точно часовой у врат истории, и содрогался душой. Мысль его метеором ринулась из светлого настоящего в чужие темные дали 1905 года. Победа коалиции народного единства? Не то… это Ксения Андреевна про чего-то в Африке. Гетто нужды и отчаяния? Тьфу! Опять она же про Гарлем… «Девушку из ма-аленькой таверны по-о-любил суро-о-овый капитан…» Мама ро́дная, ведь не отцепится! Подъем рабочего движения, тоска зеленая! Это, конечно, забастовки, что же еще? Вот непруха! Комиссар не историчка — липу не вкрутишь… Он же влюблен в эту самую историю, хотя для чего она мастеру ПТУ — непонятно…

А Виктор Львович все похаживал между рядами на длинных сильных ногах. Насмешливый и доброжелательный от распирающей его молодой уверенной силы.

Славка не выдержал, взмолился:

— Виктор Львович, можно я сяду, соберусь с мыслями?

— Буду рад, если вам это удастся.

Слава поплелся на свое место, к надежному плечу Федора. «Ну, комиссар, — мысленно терзался он, — ехидина… отлил пулю». И тут Слава увидел за последним столом незнакомого парня. Новенький смотрел на него с иронической полуулыбкой, как на дефективного. «Это еще что за фрукт? Откуда взялся?»

— Дорда, прошу, — сказал Виктор Львович.

Толик выскочил из-за стола и утвердился возле кафедры с бодрым видом «всегда готов», хотя готов не был, это Слава точно знал. Вчера они вместе смотрели две серии «Соляриса» на последнем сеансе в «Молнии».

Окинув аудиторию неунывающим взглядом, Толик ринулся в Германию девятьсот пятого с нахальством полузнайки:

— Всем известно, что кризис приводит к безработице. Значит, как ни крути, а в первую очередь страдает кто? Рабочие! У них же нет капиталов в банке. Но рабочие, известное дело, народ организованный. «Дудки, — сказали они проклятым капиталистам, — вы нам — безработицу, а мы вам — забастовочку!»

Виктор Львович перестал похаживать. Ребята начали посмеиваться, еще стеснительно, еще не войдя в полную силу, но в этом стеснительном посмеивании жила уверенность, что Дорда не подкачает и даст представление — будь здоров!

— Одна забастовочка, вторая, третья — и, пожалуйста, рабочие взяли монополистов за рога. Угнетенный пролетариат, Виктор Львович, это сила! Монополистов-то всего кучка, а рабочих миллионы. Сила — она и солому ломит, понятно?

— Ферштейн, — сказал комиссар.

— Немцы вначале все больше по экономике ударяли и чтобы поменьше работать, а после наших начали в политике разбираться. Поняли, что сытый лысому не товарищ.

Ребята, уже не сдерживаясь, покатывались от смеха. Слава наклонился к Федору и, показав глазами на новенького, спросил:

— Что за кадр?

— Комиссар привел. Пустяк.

— Откуда знаешь?

Не отвечая, Федор вздернул подбородок и презрительно выпятил нижнюю губу.

Слава улыбнулся. Не человек, а верблюд с высокомерно-тупой мордой, и очень похож на новенького.

— Садись, Толя, — грустно сказал комиссар, — болтать ты умеешь, а знаний нет. Неужели не интересно узнать по-настоящему?

— Еще бы! — страстно воскликнул Дорда. — Но история — наука сложная. Это вам не какая-нибудь математика!

И победно двинулся на свое место. Сел и весело подмигнул Славе: видал, как надо? Потом написал записку и кинул к Славе на стол.

«Как тебе новый фрукт? Граф Монте-Карло!»

— Семенюк, прошу, — вызвал Виктор Львович.

Семенюк, длинный и тощий, лениво прошаркал сорок пятым размером лыжных ботинок и уставился на комиссара затравленным взором. Он и всегда-то ходил, точно с трудом преодолевал земное притяжение, а к доске шел, как на казнь. По кислому, желтоватому лицу с недоверчивым ртом было видно, что не ждет Семенюк от жизни на уроке истории, да и на других уроках тоже, ничего, кроме пакостей.

— Вы что-нибудь знаете о германских социал-демократах?

Семенюк медленно поднял глаза к потолку, постоял, посопел и наконец молвил:

— Не помню.

И с этого момента в его серых, сонных глазах исчезла и тень мысли, а в сердце Виктора Львовича пропала жалость. Ответы «не помню» или «не знаю» приводили его в бешенство. Он грохнул указкой с отломанным концом по кафедре и завопил: