Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 20)

— А подумать вы не желаете?!

— А чего думать-то? — удивился Семенюк.

Дорда пояснил восхищенно:

— Насчет подумать нашему Петеньке еще сообразить надо.

Виктор Львович одним взглядом пресек смешки и спросил, обращаясь ко всем:

— Есть добровольцы?

Ребята опустили глаза. Недавнее веселье сменила тревога: а ну, как еще кого-нибудь вызовет персонально-добровольно? В аудитории наступила такая тишина, что стало слышно, как у кого-то из ребят бурчит в желудке.

— Белосельский, вы не желаете?

Виктор Львович смотрел на новенького доброжелательно, точно звал его: «Ну же, парень, включайся в нашу жизнь с ходу, так легче». Ребята повернули головы и принялись разглядывать новичка. Белосельский отрицательно покачал головой.

Виктор Львович постоял, помолчал вопросительно, потом взошел на кафедру и сел, сгорбив плечи.

Первые дни учебы в ПТУ Славу поражала внутренняя незащищенность комиссара. Он гневался, обижался или радовался, не скрывая свои чувства от ребят, искренне, как равный. В школе Слава привык видеть у учителей холодный укор: «Смотри, тебе жить», а с комиссаром получалось: «Думай, думай, нам жить!»

— «В Берлине, на холодной сцене, — тихо, будто размышлял вслух, сказал комиссар, — пел немец, раненный в Испании, по обвинению в измене казненный за глаза заранее…».

Виктор Львович сделал паузу, и только тут Слава понял, что комиссар не говорит, а читает стихи. Знакомые, слышанные не раз интонации, ритм строк… Ну да, это же Симонов — бубушкин кумир. Слава покосился на твердое крупное лицо Федора, сидевшего рядом. На ребят за соседними столами. На лицах большинства была растерянность.

Но, молча душу сжав в объятья, В нем песня еле слышно пела…

— Это Симонов, — наклонившись через проход, шепнул Толик, — у меня…

— Заткнись, — посоветовал ему Федор, не сводя глаз с комиссара.

Я с этим немцем шел, как с братом, Шел длинным каменным кладбищем, Недавно — взятым и проклятым, Сегодня — просто пепелищем. И я скорбел с ним, с немцем этим, Что, в тюрьмы загнан и поборот, Давно когда-то, в тридцать третьем, Он не сумел спасти свой город.

Комиссар умолк, но образ человека в тельманке со значком «Рот фронта», живого, уцелевшего чудом, почти зримо стоял в тишине.

— Это стихотворение Константина Симонова, называется «Немец», правильно Виктор Львович?

— Скорее всего прообраз Эрнста Буша, — негромко сказал Ваня.

Ребята оглянулись на него с удивлением. Это были первые слова, которые новенький произнес, придя в группу. «Выставляется», — шепнул Дорда Славе. Слава кивнул. Новенький был ему активно неприятен, хотя они еще не сказали друг другу ни слова.

А комиссар обрадовался.

— Знаете, Ваня, я тоже так думаю. Скорее всего о нем. Эрнст Буш — человечище!

Он замолчал, провел рукой по волосам.

— Послушайте, парни… Вы только начинаете жить. Самое страшное, что угрожает вам, — это опасность омещаниться с годами. Мещанин равнодушен ко всему, что выходит за рамки его личных узеньких бытовых интересов… Он равнодушен к духовной культуре. Он пренебрежителен к другим людям. Мещанин никогда не хочет знать, но всегда хочет иметь. Иметь любой ценой. Это та благодатная почва, на которой возрос фашизм.

Слава возмутился:

— Виктор Львович, мы просто не выучили урок… Виноваты, конечно. Разве можно из-за такой ерунды сразу обвинять нас в таком?

— Я вас в таком не обвиняю, Слава. Я предупреждаю. А обвиняю я вас в духовной лени, Димитриев, — жестко сказал комиссар. — Для вас история — ерунда, заданный урок. Да, история — урок, но в более высоком смысле. Урок для тех, кто знает ее. А вы… Скажите, Димитриев, неужели вам не интересно узнать историю рабочего движения? Его поражения и победы? Хотя бы для того, чтобы научиться мыслить и не повторять ошибки прошлого. Чтобы не допустить зарождения нового фашизма в любой его ипостаси.

— А в кино показывали, что фашисты от Гитлера произошли, — сказал Семенюк.

— Вот, вот, слышали Димитриев? — спросил Виктор Львович и передразнил медленную речь Петра: — А в кино показывали…

Слава промолчал. Слова Виктора Львовича неприятно задели его, и не столько смыслом, сколько тоном. Скорее всего потому, что именно вчера бабушка с таким же горьким сарказмом сказала: «Растете потребителями. Мне отвратителен ваш прагматизм. Во что вы верите? К чему стремитесь, кроме своих джинсов, магов и ботинок на платформе?» Правда, комиссар говорил сейчас о другом, хотя… хотя почему о другом? О том же самом, только в плане предупреждения, а не упрека. Черт побери, что за манера у них — каждую мелочь возводить в систему? Разве единичный факт — это вся правда? Даже два, три факта еще ничего не доказывают. Ну, бабушка, понятно — уходящее поколение, а комиссар? Молодой парень, говорят, еще даже не женатый… Да с его знаниями и хваткой давно бы диссертацию защитил в том же Политехническом или в университете. Инженер, а историю тянет, как бог. Интересно: что его держит в этом ПТУ?

И тут сзади раздался негромкий голос Белосельского:

— Виктор Львович, а кто ваш отец?

Слава даже вздрогнул, настолько вопрос Белосельского прозвучал в унисон его мыслям. Слава взглянул на Виктора Львовича со страхом. Белосельский был ему активно неприятен, и он испугался, что комиссар сейчас унизит себя перед новичком, спасует и обрежет его начальственным окриком: «Как вы смеете? Кто дал вам право?» — и так далее. Но Виктор Львович растерялся только в первое мгновение. Какую-то долю секунды он смотрел на ребят, точно вопрос этот ему задала вся группа, потом ухватился за бороду и сказал с насмешливым вызовом:

— Рабочий.

— А вы… не захотели?

— Отчего же? Сначала ПТУ, потом Политехнический, вечернее отделение, естественно. А сейчас заочно в университете на историческом.

— Но вы же не остались у станка. Почему?

Вопрос — ответ. Вопрос — ответ. И глаза в глаза, словно, кроме них, в аудитории других людей не было. У Белосельского от волнения лицо пошло красными пятнами и в голосе появилась хрипотца, а комиссар светился дружелюбием, просто счастлив был, что случился вдруг такой непредвиденный душевный разговор.

Славка не смотрел на притихших ребят, глаза его были точно примагничены белозубой улыбкой комиссара, но каждым нервом он чувствовал, с каким напряженным интересом следят за поединком парни.

— Когда я учился в нашем ПТУ, оно еще не было трехгодичным. Мы ходили в вечернюю школу. Вернее, ходили умные, а я не желал тратить золотое танцевальное время на среднее образование. Да, да, Семенюк, не ухмыляйтесь, в ваши годы я был таким же дураком. «Ну, математика с физикой — еще куда ни шло, — думал я, — а другие науки? История, например? Зачем мне посреди двадцатого века зубрить пыльные средневековые даты? Какое дело мне, будущему слесарю, до всяких там Василиев Темных?» Верно?

Ребята молчали. В общем-то, верно, но поди скажи об этом вслух!

— А как же тогда институт? — удивился Сеня Вагин.

Комиссар смущенно почесал переносицу, точно раздумывал: сказать или нет?

— Не хотелось бы обнародовать, но… мой отец не тратил лишние слова, а взял да и применил ко мне хоть и не современный, но веками проверенный метод воспитания, и… — Он шутливо развел руками. — Результат, как говорится, налицо.

Дорда не выдержал, засмеялся. Ребята зашевелились. Они устали от напряжения, а многие так и не поняли, с чего это новенький прицепился к мастеру, и теперь радовались, что последнее слово, как им казалось, осталось все же за мастером. И когда Белосельский снова возник:

— Это все в порядке ответа на вопрос? — возмущенно загалдели: сколько можно цепляться к человеку?!

— В порядке преамбулы и некоторого обмена опытом, — сказал комиссар. — Видите ли, Ваня, учебное заведение определяет кем быть, а вот как быть — человек находит сам.

— Если находит, — сказал Белосельский, игнорируя галдеж и возмущенные выкрики.

— Если ищет, — мягко поправил комиссар. — Мне, например, помогла Арктика.

— Ничего себе! — воскликнул Дорда. — А как вы туда попали?

— С экспедицией гидрологов. Во время отпуска. Представилась такая возможность, а я давно мечтал побывать в тех местах. Еще со школы. Правда, Югорский Шар не Северный полюс, но все же… Экспедиция наша двигалась по берегу Карского моря к Баренцеву. Не буду рассказывать подробно…

— Расскажите, — попросил Федор. Ребята поддержали его, но комиссар отрицательно покачал рукой.

— В другой раз, — сказал он. — Сейчас о главном. Мы остановились на сутки на гидрографическом маяке мыса Тонкий. Это на самой оконечности Югорского Шара, там, где Карское море соединяет с Баренцевом проливом Югорский Шар. После обеда я вышел из зимовки и пошел по берегу. Представьте себе: тихие зеленоватые льдины, низкое туманное небо, зеленая с красным полоса на горизонте и… тишина. Такая тишина, будто на тысячи километров вокруг ни души: ты наедине с вечностью. И все мелочи, еще накануне казавшиеся важными, ушли… Осталось, вернее, родилось Главное. Я вдруг понял, что стою на самом краю земли, а вся моя страна, с ее республиками, городами, заводами, там, позади, за моей спиной. Я словно видел ее в те минуты всю, от края и до края, как на географической карте, и понимал, что именно от меня зависит ее благополучие.

В коридоре прозвенел звонок. Виктор Львович не договорил, подошел к столу и захлопнул журнал.