Жания Усен – Колыбель для Албасты (страница 2)
Она сбросила вызов, не дожидаясь ответа. Неважно, какие там условия. Неважно, какая зарплата. Важно только одно – там не будет воспоминаний. Там никто не знает, кто она, что она сделала и чего не смогла сделать.
***
Вещей оказалось на удивление мало. Несколько комплектов одежды, медицинские инструменты, учебники. За три года в столице она так и не обросла тем, что делает квартиру домом. Наверное, подсознательно всегда была готова бежать.
Ночь прошла без сна. Она сидела на полу среди коробок и смотрела на свой диплом. «С отличием». Лучшая студентка курса. Подающий надежды молодой специалист. Сколько гордости было в глазах родителей на выпускном. Если бы они знали, чем все обернется.
Утром она загрузила коробки в машину и выехала, не оглядываясь. GPS показывал почти двенадцать часов пути. Сначала широкая трасса, потом небольшая дорога, потом – неизвестность.
Город отпускал неохотно. Пробки, светофоры, нескончаемые ряды домов. Но постепенно здания становились ниже, реже, и наконец остались позади. Впереди расстилалась степь – бескрайняя, выжженная августовским солнцем.
Она ехала молча, без музыки. Только шум мотора и свист ветра. Километр за километром город превращался в воспоминание, но груз вины не становился легче. Он просто ехал с ней, притаившись на заднем сиденье, как нежеланный попутчик.
Асфальт сменился грейдером после указателя на Карасу. Машину начало трясти, пыль поднималась столбом. Навигатор показывал еще три часа пути, но казалось, что она уже на краю света.
И тут появились горы.
Они выросли из степи внезапно, без предупреждения. Древние исполины, чьи вершины терялись в дымке. Алатау. Тянь-Шань. Небесные горы. Айнур остановила машину и вышла.
Ветер был резкий, пахнущий полынью и чем-то еще, незнакомым и как будто первозданным. Она стояла на обочине разбитой дороги и смотрела вниз, в долину.
Аул прятался у подножия гор, прижавшись к темной ленте реки. Отсюда он казался игрушечным – россыпь домов, похожих на спичечные коробки. Но что-то в этой картине казалось неправильным. Может, то, как река петляла, словно огромная черная змея. Может, то, как аул жался к горам, будто искал защиты. Или то, как сгущались тени в долине.
Порыв ветра взметнул пыль, заставив прищуриться. И в этот момент, на долю секунды, ей показалось, что река внизу шевельнулась. Не потекла, а именно шевельнулась, как живое существо.
«Усталость», – сказала себе Айнур, – недосып и стресс».
Но когда она села обратно в машину, руки слегка дрожали. И в голове билась непрошеная мысль, полная сомнения и необъяснимой тревоги: «Куда я приехала?»
Дорога вниз петляла серпантином, и с каждым поворотом аул становился ближе, реальнее. Дома оказались не спичечными коробками, а вполне нормальными строениями из самана, дерева и шлакоблоков. Некоторые – совсем новые, с пластиковыми окнами и спутниковыми тарелками. Другие – старые, с резными наличниками и провисшими крышами.
На въезде в аул стоял ржавый знак: «Карасу. Основан в 1871 году. Население 1200 человек». Цифры были замазаны краской и переписаны от руки. Теперь там значилось: «800 человек». Потом «600». Последняя цифра «400» была совсем свежей.
Машина со столичными номерами привлекла внимание сразу. Женщины у ворот дома прервали разговор и проводили ее настороженными взглядами. Дети, игравшие в пыли, замерли. Старик на лавочке у магазина приподнял голову, щурясь из-под выцветшей тюбетейки.
Айнур почувствовала себя чужеродным элементом, вирусом, проникшим в замкнутый организм. Это место жило по своим законам, и она явно не была частью плана.
Медпункт нашелся быстро – типовое советское здание с облупившейся табличкой. Ключ был под ковриком, как и обещал Ерлан по телефону. «У нас не воруют, – сказал он, – некому и незачем».
Внутри пахло хлоркой и старыми лекарствами. Обстановка из восьмидесятых: железные шкафы, продавленная кушетка, плакаты о вреде курения. На столе папка с делами пациентов. Айнур открыла первую попавшуюся карточку.
«Умерла при родах».
Вторую.
«Мертворождение».
Третью.
«Смерть в первые сутки после рождения».
Она захлопнула папку. Совпадение. Просто в горных аулах высокая младенческая смертность. Недостаток медицинской помощи, антисанитария, предрассудки. Все объяснимо. Все рационально.
Стук в дверь заставил вздрогнуть.
На пороге стояла молодая пара. Крепкий, загорелый мужчина с мозолистыми руками работяги и женщина на последних месяцах беременности, с красивым, но измученным лицом.
– Вы – новый доктор? – мужчина говорил, немного акцентируя слова. – Я Арман, это моя жена Шолпан. Мы… нам нужна помощь.
Шолпан подняла глаза, и Айнур увидела в них странную смесь – надежду и страх, мольбу и обреченность. Как у приговоренного, который все еще верит в помилование.
– Конечно, проходите. – Айнур включила профессиональный режим. Осмотр, вопросы, пальпация. Все в норме. Ребенок в правильном положении, сердцебиение ровное.
– У вас все хорошо, – сказала она, заполняя карту, – роды должны пройти без осложнений.
Шолпан сжала руку мужа и тихо спросила:
– А вы… вы верите в духов, доктор?
Айнур подняла голову от бумаг.
– Простите?
– Мне снится… – Шолпан запнулась, бросив быстрый взгляд на мужа, – мне снится, что кто-то стоит над пустой колыбелью. Стоит и смеется. А колыбель качается, хотя в ней никого нет.
– Это просто тревожность, – Айнур использовала свой лучший успокаивающий тон, – совершенно нормально для последнего триместра. Гормоны влияют на сон, вызывают яркие сновидения.
– Сары-аже говорит, что это дурной знак, – прошептала Шолпан.
– Сары-аже?
– Наша баксы… как это по-русски… знахарка? – Арман выглядел смущенным. – Она и покойная Ажар-апа принимали роды у всех в ауле. До вас.
– Понятно, – Айнур отложила ручку, – послушайте, я понимаю, что традиции важны. Но я врач. Я верю в медицину, в науку. И наука говорит, что с вами и вашим ребенком все будет хорошо.
Она не заметила, как при слове «верю» Шолпан вздрогнула, словно от удара.
Молодая пара ушла, но ощущение тревоги осталось. Айнур подошла к окну. Солнце уже касалось вершин гор, окрашивая их в кровавый цвет. Река внизу чернела, как открытая рана.
И тут дверь открылась снова. Без стука, без предупреждения.
В проеме стояла старуха.
Первое, что бросилось в глаза – ее лицо. Загорелое и изрезанное морщинами, как кора старого дерева, обветренное всеми ветрами этих гор. Но глаза – острые, проницательные, живые. Глаза, которые видели слишком много.
В седых волосах поблескивали серебряные украшения, похожие на старинные обереги, со своим значением и своей историей. Одежда у нее была традиционная, просторная, но аккуратная. Несмотря на возраст, старуха держалась прямо и с достоинством.
– Сары-аже, – сказала старуха. Не представилась, а констатировала, словно Айнур должна была знать, кто она такая.
– Айнур Сулейменова, врач-неонатолог.
– Знаю, кто ты, – старуха прошла в кабинет, не дожидаясь приглашения. – Городская, бежишь от чего-то.
– Простите?
– У тех, кто бежит, особый взгляд. Как у раненого зверя, – Сары-аже села на стул напротив, не спрашивая разрешения. – Что ты натворила там, в своем городе?
– Это не ваше дело.
– Все, что касается этого аула – мое дело. Ты приехала лечить наших детей. Наших матерей. Но как ты можешь лечить других, если сама больна?
Айнур почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Кто эта старуха такая, чтобы ее судить?
– Я дипломированный врач. У меня есть знания, опыт…
– Знания, – Сары-аже усмехнулась, но в улыбке не было веселья. – Знания не спасли Гульнару. Не спасли ее ребенка. Не спасли Ажар.
– Я не знаю, о ком вы говорите.
– О тех, кто умер три дня назад. В ночь, когда река вышла из берегов, – старуха наклонилась вперед. – Ты думаешь, мы дикари. Думаешь, твоя наука сильнее нашей веры. Но есть болезни, которые не лечатся таблетками. Есть зло, которое старше твоих учебников.
– Если вы про инфекции, то современная медицина…
– Я про то, что приходит из воды, – перебила Сары-аже. – Про то, что смеется в темноте. Про то, что питается неверием и гордыней.
Она встала, опираясь на палку.
– Шолпан может стать следующей. Если с ее ребенком что-то случится из-за твоей городской спеси, пеняй на себя.